Поиск
  • 21.06.2017
  • Архив
  • Автор Нина Ивановна Никифорова

Воспоминания о старой Даниловке

Воспоминания  о старой Даниловке

Воспоминания о старой Даниловке


Предисловие публикатора

Надо сразу сказать: моя тетя Нина Ивановна Никифорова (1894-1966) не добилась в жизни ни известности, ни каких‑либо видимых успехов, но была образованным и весьма одаренным человеком, обладавшим живым и острым взглядом на окружающий мир. На протяжении многих лет она вела дневник, охвативший в итоге целую эпоху длиной в полвека. Вниманию читателей «Московского журнала» предлагаются фрагменты этого дневника — записи первой половины 1950‑х годов.
Нина Ивановна родилась в Москве. Ее отец, Иван Афанасьевич Никифоров, прошел путь от мальчика‑подмастерья до главного бухгалтера текстильной фабрики Товарищества Даниловской мануфактуры (в советский период — фабрика имени М. В. Фрунзе). Девочка рано осталась без матери. Вдовый отец женился на семнадцатилетней. Молодая мачеха не могла уделять падчерице много внимания, тем более что в семье вскоре появились еще две дочери и сын. Нине пришлось стать воспитательницей младших сестер и брата.
До революции она получила гимназическое образование. Очень хотелось учиться дальше, самой стать преподавателем. Но помешало «непролетарское происхождение». Тем не менее, Нина Ивановна посещала различные курсы, занималась самообразованием. Свободно читала на французском и немецком языках. Легко освоила популярный в 1930‑х годах международный язык эсперанто и стала его «яростным пропагандис-том» — организовывала и вела кружки и курсы, активно переписывалась с зарубежными эсперантистами.
Нина Ивановна хорошо знала литературу, историю. У нее был очень грамотный русский язык. К тому же она обладала несомненными педагогическими способнос-тями — к ней знакомые и родственники водили своих нерадивых отпрысков «подтянуть» арифметику, русский язык, литературу. А вот получить интересную, по душе, работу тете не удалось — была то счетоводом, то бухгалтером, то экономис-том, а то и экспедитором. Кутерьма и неразбериха с организацией и расформированием, слиянием и разъединением советских госучреждений тех лет подробно описаны в ее дневниках.
Замуж Нина Ивановна так и не вышла — всю жизнь прожила в семье сестры.
К сожалению, в молодости я не очень‑то интересовался дневниковыми записями тети Нины, и лишь много лет спустя, спохватившись, начал их разыскивать. Так случилось, что к тому моменту дневники оказались в чужих руках, часть их была унич-тожена. Только два года назад мне удалось получить около двадцати разрозненных тетрадей.
Теперь о том, что непосредственно касается данной публикации.
Нина Ивановна родилась и выросла в окраинном тогда районе Москвы — Даниловской слободе. Семья жила, по теперешней терминологии, на «ведомственной» площади — в конторских помещениях при фабрике. Записи, сделанные тетей в начале прошлого века, не сохранились, но значительно позже в дневниках она вспоминает то время, «воскрешая» для нас давно исчезнувшую старую Даниловку.
Закончился земной путь Нины Ивановны Никифоровой все в той же Даниловке — на Даниловском кладбище.

 

 

2‑е мая 1950‑го года, вторник. Сегодня утром мы с Лелей1 навещали на кладбище2 папину могилку, и сейчас мне захотелось пописáть о прошлом. По дороге на кладбище мы сначала проехали на трамвае дальше — в Даниловку — наши родные места, где мы родились и выросли. Там за последние годы все изменилось до неузнаваемости. Еще в 1940 и в начале 1941 года, когда я работала в «Союззаготшерсти», которая помещалась на бывшей нашей фабрике (теперь — фабрика им. Фрунзе), вокруг еще много оставалось от прошлого, хотя и в запущенном виде. Цела была речонка Чура и овраг, по которому она протекала. Цело было шоссе и старые фабричные ворота. А теперь в Даниловке строят широчайшее шоссе, которое, если не ошибаюсь, будет называться проспектом имени Сталина… Широчайшее асфальтированное шоссе3… И Чуру, и овраг уже засыпали и сравняли с землей. Трамвайная линия теперь проходит прямо под самыми окнами конторского дома, в котором мы жили когда‑то. Снесены заборы, никакого следа не осталось от милого нашего «Большого сада», в котором мы в детстве гуляли и играли. И вообще от прошлого остались только дома, конечно, сильно постаревшие. А все остальное, что было вокруг, ушло невозвратно в прошлое. Вот мне и хочется поподробнее описать Даниловку и фабрику такими, какими они были во времена моего детства, то есть полвека тому назад. Фабрика Т[оварищест]ва Даниловской мануфактуры была основана купцом Мещериным, и даже после образования Товарищества ее все‑таки часто называли по‑старому — «Фаб-рика Мещерина». В те времена она отстояла довольно далеко от города4. Москва тогда еще не разрослась так, как теперь. До Серпуховской заставы (ее чаще называли Даниловской) ходила отошедшая в предание «конка», а дальше уже надо было или брать извозчика, или идти пешком. По Даниловке идти надо было минут пятнадцать. В конце ее пересекала линия Павелецкой железной дороги, и здесь надо было проходить под железнодорожным мостом. Он еще цел, но доживает последние дни. Проспект будет построен правее теперешнего шоссе, и там уже построен новый мост, гораздо больше и массивнее старого. Сразу же за железнодорожным мостом открывался вид на фабрику. Здесь шоссе начинало подниматься несколько в гору, а справа и слева от него были ложбины5. Вот тут дорогу пересекала речонка Чура, и через нее был построен деревянный мост. Далее находилась шелковая фабрика Шридера. Самой фабрики не было отсюда видно, вероятно, она была небольшая. Здесь уже было много зелени. За забором виделись деревья большого сада. За мостом через Чуру слева располагалась старая Алексеевская фабрика — шерстяная. А за ней уже начинались корпуса фабрики Т[оварищест]ва Даниловской мануфактуры. По тем временам это была очень большая фабрика — на ней работало свыше пяти тысяч рабочих, и они доминировали в этом районе. Сама фабрика — несколько больших красных кирпичных корпусов группировались слева от шоссе, а на переднем фасаде стоял наш «конторский дом». Контора помещалась на первом этаже, а над нею, на втором этаже, была наша квартира. От шоссе фабрика отделялась небольшой ложбинкой. Очевидно, для шоссе здесь когда‑то была сделана насыпь, и оно проходило по этой насыпи, а потом за ним начиналась ложбина. Чтобы перейти шоссе, надо было от фабрики подняться по небольшой лесенке, а после — спускаться на ту сторону шоссе опять по лестнице, уже более длинной, перекинутой через другую ложбину. Дальше, закругляясь, проходила линия Павелецкой железной дороги. Над Чурой она шла по небольшому мосту в виде арки. На правой стороне шоссе сразу же за ложбиной начинался пригорок, на котором располагались дома для рабочих и служащих фабрики. Около домов были сады и группы деревьев, придававшие этим мес-там уже совсем не городской вид. Когда к нам приезжал кто‑нибудь в первый раз, то часто задавался вопрос: «Да зачем вы ездите на дачу? У вас же тут и так совсем как на даче!» Около нашего «конторского» дома тоже был садик — «Кнопповский сад», как мы его называли. Дело в том, что контора занимала сначала только половину первого этажа, а в другой половине помещалась квартира одного из крупных служащих фаб-рики — Кноппа. И этот садик принадлежал к его квартире. В нем тоже были большие деревья с густыми кронами. А мы ходили гулять в «Большой сад». Вый-дя из дому, надо было подняться по деревянной лесенке на шоссе, пройти вдоль загородки «Кнопповского сада», потом — вдоль забора фабрики и войти в так называемые «Кучерские ворота». Здесь были фабричные конюшни и жили кучера. Потом надо было пройти узеньким переулочком между двумя деревянными загородками.  За левой загородкой был участок, на котором в глубине двора размещался дом одного из директоров фабрики — француза Лаута. А за правой загородкой находился участок с фабричной оранжереей, где жил садовник. И за той, и за другой загородками было много яблонь, и весной, когда они цвели, воздух был такой ароматный! За этим переулочком начиналась небольшая рощица, а дальше уже шла широкая аллея «Большого сада». С левой стороны аллеи продолжалась рощица. Там весной мы находили фиалки. А с правой стороны был холм, а за ним начинался луг. В саду были лавочки, боковые тенистые аллейки. Детям и молодежи было где погулять и поиграть! Сад заканчивался откосом. С него — слева внизу — виднелись часть фабрики и фабричный двор. А дальше открывался вид на реку Москву. За рекой виднелся Симонов монастырь — его высокая розовая колокольня. Теперь его уже давно нет, а на его месте раскинулся автозавод имени Сталина6. С откоса открывался большой простор. Хорошо просматривалась Тюфелева роща. А направо виднелась белая колокольня Коломенского. Она еще цела и до сих пор видна с того места, где когда‑то был «Боль-шой сад».  А самое хорошее, что было в нашем «Большом саду», — это заросли вишневых деревьев, которыми были покрыты его крутые склоны. Какая это была красота весной! И как мы любили в детстве прятаться в этих чудесных зарослях… А теперь от этого ничего не осталось. Да, как все изменилось за пятьдесят лет! Жизнь тогда была совсем, совсем другая! В детстве, бывало, любили мы слушать рассказы папы о том, какая жизнь была раньше. Он нам рассказывал, что там, где сейчас находятся «Большой сад» и участки с домами директоров Лаута и Нейвейлера, в дни его молодости было имение Мещерина с огромным прекрасным парком. В парке были разные «затеи», курганы, беседки, фонтаны. Ходили там павлины… Мещерин иногда давал обеды для служащих фабрики, и тогда они могли гулять в этом прекрас-ном парке.  Мы этого уже не увидели. А вот теперь и того, что мы видели, нет.2‑е мая 1950‑го года, вторник.
Сегодня утром мы с Лелей1 навещали на кладбище2 папину могилку, и сейчас мне захотелось пописáть о прошлом.
По дороге на кладбище мы сначала проехали на трамвае дальше — в Даниловку — наши родные места, где мы родились и выросли.
Там за последние годы все изменилось до неузнаваемости. Еще в 1940 и в начале 1941 года, когда я работала в «Союззаготшерсти», которая помещалась на бывшей нашей фабрике (теперь — фабрика им. Фрунзе), вокруг еще много оставалось от прошлого, хотя и в запущенном виде. Цела была речонка Чура и овраг, по которому она протекала. Цело было шоссе и старые фабричные ворота.
А теперь в Даниловке строят широчайшее шоссе, которое, если не ошибаюсь, будет называться проспектом имени Сталина… Широчайшее асфальтированное шоссе3
И Чуру, и овраг уже засыпали и сравняли с землей. Трамвайная линия теперь проходит прямо под самыми окнами конторского дома, в котором мы жили когда‑то.
Снесены заборы, никакого следа не осталось от милого нашего «Большого сада», в котором мы в детстве гуляли и играли. И вообще от прошлого остались только дома, конечно, сильно постаревшие. А все остальное, что было вокруг, ушло невозвратно в прошлое. Вот мне и хочется поподробнее описать Даниловку и фабрику такими, какими они были во времена моего детства, то есть полвека тому назад.
Фабрика Т[оварищест]ва Даниловской мануфактуры была основана купцом Мещериным, и даже после образования Товарищества ее все‑таки часто называли по‑старому — «Фабрика Мещерина». В те времена она отстояла довольно далеко от города4. Москва тогда еще не разрослась так, как теперь.
До Серпуховской заставы (ее чаще называли Даниловской) ходила отошедшая в предание «конка», а дальше уже надо было или брать извозчика, или идти пешком. По Даниловке идти надо было минут пятнадцать. В конце ее пересекала линия Павелецкой железной дороги, и здесь надо было проходить под железнодорожным мостом. Он еще цел, но доживает последние дни. Проспект будет построен правее теперешнего шоссе, и там уже построен новый мост, гораздо больше и массивнее старого.
Сразу же за железнодорожным мостом открывался вид на фабрику. Здесь шоссе начинало подниматься несколько в гору, а справа и слева от него были ложбины5. Вот тут дорогу пересекала речонка Чура, и через нее был построен деревянный мост. Далее находилась шелковая фабрика Шридера. Самой фабрики не было отсюда видно, вероятно, она была небольшая. Здесь уже было много зелени. За забором виделись деревья большого сада.
За мостом через Чуру слева располагалась старая Алексеевская фабрика — шерстяная. А за ней уже начинались корпуса фабрики Т[оварищест]ва Даниловской мануфактуры.
По тем временам это была очень большая фабрика — на ней работало свыше пяти тысяч рабочих, и они доминировали в этом районе.
Вид на фабрику Товарищества Даниловской мануфактуры.  Фотография начала 1900-х годовСама фабрика — несколько больших красных кирпичных корпусов группировались слева от шоссе, а на переднем фасаде стоял наш «конторский дом». Контора помещалась на первом этаже, а над нею, на втором этаже, была наша квартира.
От шоссе фабрика отделялась небольшой ложбинкой. Очевидно, для шоссе здесь когда‑то была сделана насыпь, и оно проходило по этой насыпи, а потом за ним начиналась ложбина. Чтобы перейти шоссе, надо было от фабрики подняться по небольшой лесенке, а после — спускаться на ту сторону шоссе опять по лестнице, уже более длинной, перекинутой через другую ложбину.
Дальше, закругляясь, проходила линия Павелецкой железной дороги. Над Чурой она шла по небольшому мосту в виде арки. На правой стороне шоссе сразу же за ложбиной начинался пригорок, на котором располагались дома для рабочих и служащих фабрики. Около домов были сады и группы деревьев, придававшие этим мес-там уже совсем не городской вид. Когда к нам приезжал кто‑нибудь в первый раз, то часто задавался вопрос: «Да зачем вы ездите на дачу? У вас же тут и так совсем как на даче!»
Около нашего «конторского» дома тоже был садик — «Кнопповский сад», как мы его называли. Дело в том, что контора занимала сначала только половину первого этажа, а в другой половине помещалась квартира одного из крупных служащих фаб-рики — Кноппа. И этот садик принадлежал к его квартире. В нем тоже были большие деревья с густыми кронами.
А мы ходили гулять в «Большой сад». Вый-дя из дому, надо было подняться по деревянной лесенке на шоссе, пройти вдоль загородки «Кнопповского сада», потом — вдоль забора фабрики и войти в так называемые «Кучерские ворота». Здесь были фабричные конюшни и жили кучера. Потом надо было пройти узеньким переулочком между двумя деревянными загородками.
За левой загородкой был участок, на котором в глубине двора размещался дом одного из директоров фабрики — француза Лаута. А за правой загородкой находился участок с фабричной оранжереей, где жил садовник. И за той, и за другой загородками было много яблонь, и весной, когда они цвели, воздух был такой ароматный!
За этим переулочком начиналась небольшая рощица, а дальше уже шла широкая аллея «Большого сада». С левой стороны аллеи продолжалась рощица. Там весной мы находили фиалки. А с правой стороны был холм, а за ним начинался луг. В саду были лавочки, боковые тенистые аллейки. Детям и молодежи было где погулять и поиграть!
Сад заканчивался откосом. С него — слева внизу — виднелись часть фабрики и фабричный двор. А дальше открывался вид на реку Москву. За рекой виднелся Симонов монастырь — его высокая розовая колокольня. Теперь его уже давно нет, а на его месте раскинулся автозавод имени Сталина6.
С откоса открывался большой простор. Хорошо просматривалась Тюфелева роща. А направо виднелась белая колокольня Коломенского. Она еще цела и до сих пор видна с того места, где когда‑то был «Боль-шой сад».
А самое хорошее, что было в нашем «Большом саду», — это заросли вишневых деревьев, которыми были покрыты его крутые склоны. Какая это была красота весной! И как мы любили в детстве прятаться в этих чудесных зарослях…
А теперь от этого ничего не осталось. Да, как все изменилось за пятьдесят лет! Жизнь тогда была совсем, совсем другая!
В детстве, бывало, любили мы слушать рассказы папы о том, какая жизнь была раньше. Он нам рассказывал, что там, где сейчас находятся «Большой сад» и участки с домами директоров Лаута и Нейвейлера, в дни его молодости было имение Мещерина с огромным прекрасным парком. В парке были разные «затеи», курганы, беседки, фонтаны. Ходили там павлины… Мещерин иногда давал обеды для служащих фабрики, и тогда они могли гулять в этом прекрас-ном парке.
Мы этого уже не увидели. А вот теперь и того, что мы видели, нет.

 

 

 

 

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию