restbet restbet tv restbet giriş restbet restbet güncel restbet giriş restbet restbet giriş restizle betpas betpas giriş pasizle betpas betpas giriş pasizle iskambil oyunları rulet nasıl oynanır blackjack nasıl oynanır

Поиск
  • 21.06.2017
  • Почта
  • Автор Муза Викторовна Лисовская

«Он был награжден многими талантами…»

«Он был награжден многими талантами…»

«Он был награжден многими талантами...»


В №  2 «Московского журнала» за 2011 год были опубликованы мои воспоминания об архимандрите Матфее (Мормыле). В этих воспоминаниях речь шла и об игумене Марке (Лозинском) — друге отца Матфея (к сожалению, по моей вине в статью вкралась ошибка: с отцом Марком меня познакомил не иеромонах Варнава (Кедров), а иеромонах Варнава (Улитин), скончавшийся в Троице-Сергиевой лавре в 1967 году). Здесь же я хочу подробнее рассказать об игумене Марке, каким я его знала.
Игумен Марк (в миру Сергей Ростиславович Лозинский) родился 4 июня 1939 года в Ивангороде Ленинградской области в семье священника. По его собственным словам, с малых лет он хотел стать священником, пойти по пути родителя. Но у его мамы, Софьи Емельяновны, такое желание сына вызывало страх: время было сложное — так называемая «хрущевская оттепель», вновь закрывались храмы и монастыри, священники подвергались преследованиям… Старший сын Борис учился в медицинском институте, и она не теряла надежды, что и младший станет врачом.
Сергей после окончания школы, опасаясь за здоровье матери, с тяжелым сердцем подал документы в медицинский институт, но, несмотря на хорошие оценки, не прошел по конкурсу. Мне он рассказывал, что с радостью воспринял это как волю Божию. Софья Емельяновна, напротив, расстроилась, но после долгих бесед с сыном приняла его выбор. На следующий же день Сергей поехал в Троице-Сергиеву лавру поступать в Московскую духовную семинарию.
Как вспоминал отец Марк, принимавший документы задавал много воп­росов, пытаясь выяснить, насколько серьезно решение юноши поступить в семинарию. Потом они пошли в актовый зал: «Я понял, что решение Ваше серьезно, знания Ваши весьма превосходят обычных поступающих, но я должен Вам сказать, что время наше непростое, каждого, пришедшего к нам, ожидают нелегкие испытания. Мы обязаны о каждом сообщить в органы по месту жительства. Туда Вас обязательно вызовут, будут убеждать забрать документы. Потом это продолжится и здесь. Готовы ли Вы к этому?» Сергей ответил: «Я это знаю и готов к испытаниям, надеясь на помощь Божию». Его зачислили в МДС сразу на третий курс. Шел 1957 год.
По возвращении Сергея домой (в те годы семья жила в Костроме) испытания действительно начались. Из института через старшего брата передавали извинения: произошла, мол, досадная ошибка, вы приняты. Представители местного КГБ уговаривали забрать документы из семинарии и вернуть их в инс­титут. Сергей оставался непреклонен. Однако и в семинарии его не оставляли в покое: периодически вызывали в соответствующие инстанции, предлагали доносить на товарищей. Я так подробно на этом останавливаюсь, потому что все это сказалось на здоровье молодого человека — вскоре начали проявляться первые признаки диабета.
Диабет, кстати, и явился поводом моего знакомства с отцом Марком. В 1963 году летом я приехала в Троице-Сергиеву лавру. На пути в Троицкий собор мне встретился знакомый иеромонах Варнава (Улитин) и сказал, что некоему молодому иеродиакону нужна моя консультация (я по профессии окулист). Отец Варнава проводил меня в Церковно‑археологический кабинет (по сути — музей), в котором нес одно из своих послушаний отец Марк (Лозинский). Он поприветствовал меня, пригласил сесть. Первые минуты мы обменивались незначительными фразами, присматриваясь друг к другу. Через тяжелые стекла очков на меня смотрели изучающие, внимательные и добрые глаза. Мы долго разговаривали. Отец Марк расспрашивал меня о работе, о жизни, о ярославских храмах, о вере… Я же пыталась выяснить характер его недуга и пришла к печальному выводу: передо мной человек с юношеской формой диабета, трудно поддающейся лечению (причина заболевания — стрессы). Затем отец Марк попросил меня быть его постоянным врачом. Я поблагодарила его за доверие, но сказала, что живу‑то я в Ярославле и часто не смогу приезжать. На это отец Марк ответил: «Вы приезжайте, когда сможете, а я больше ни к кому не стану обращаться». А затем добавил смущенно: «Вы не могли бы посмотреть и моего друга, у него тоже проблема с глазами?» Речь шла об отце Матфее (Мормыле).
Причиной моего частого посещения лавры теперь стала и необходимость контроля за состоянием зрения отца Марка. Встречались мы в его кабинете, посвященном Святейшему Патриарху Алексию (Симанскому). Стены были увешаны фотографиями Патриарха с детства и до последних дней его жизни. На одной из фотографий рядом со Святейшим были запечатлены два иподиакона. Один из них — отец Марк. Я удивилась: «Отец Марк, это Вы?» — «Да, я был иподиаконом Святейшего короткое время. Помню один каверзный случай…» И он стал рассказывать. Однажды во время литургии в Богоявленском соборе при великом множестве священнослужителей после малого входа в алтаре все стояли, тесно прижавшись друг к другу. Единственное свободное прост­ранство — Горнее место. И вдруг отцу Марку велят срочно принести что‑то (детали я забыла), что находится по другую сторону святого престола. Он ринулся было пробираться через толпу священнослужителей, но понял, что сделать это трудно, а его торопят: «Скорее, Сергей, скорее!» Тогда он поспешил к Горнему месту прямо перед Патриархом и, не поднимая глаз на Святейшего, тем же путем вернулся обратно. Тут раздался грозный голос одного из митрополитов: «Как ты осмелился пройти в такой момент по Горнему мес­ту?» Отец Марк, пребывая в большом напряжении и сильно волнуясь, ответил, видимо, не очень тихо: «Тогда благословите, владыка, крылышки». Раздался тихий смех Святейшего. «Я взглянул на него виновато и увидел: глаза‑то у него добрые и он пытается скрыть улыбку».
В 1959 году Сергей Лозинский успешно окончил семинарию и был принят в академию, где на первом же курсе подружился с Левой Мормылем. Это была крепкая дружба двух глубоко верующих юношей, обладавших большим умом и разнообразными талантами, чем они явно выделялись среди других сокурсников. Сергей был на год моложе Левы и признавал превосходство друга, относился к нему с любовью и заботливостью младшего брата к старшему. Лева отвечал такой же теплотой и заботой. Оба они хотели принять монашество и к концу второго курса пошли к наместнику лавры архимандриту Пимену (Хмелевскому) с горячей просьбой принять их в монастырь на любое послушание. В то время в монастырь практически никого не принимали, но наместник, видя их искренность, ответил: «Ладно, посмотрим», — и благословил ехать на каникулы по домам. Друзья обрадовались: а вдруг и монашеский постриг они примут вместе? О времени возвращения в монастырь решили сговориться в письмах. О дальнейшем мне рассказывала мама отца Матфея Анна Леонтьевна.
Лева написал Сереже, ждет ответа, а ответа нет. Время отпуска приближается к концу. Шлет второе письмо — опять без ответа. Шлет телеграмму — бесполезно. В расстроенных чувствах, не зная, что случилось, решил возвращаться в лавру. Такие же волнения были и у Сергея: в ответ на его письма Льву — молчание. Каникулы заканчиваются, пора возвращаться. В Москве на Ярославском вокзале он в последний момент втиснулся в электричку на Загорск. Лето, жара, народу битком. И вдруг Сережа увидел впереди спину Левы, стал к нему протискиваться. Отец Матфей вспоминал: «Стою, уставший, ноги гудят, настроение скверное. Вдруг слышу — кто‑то толкает в плечо. Оглянулся — Сережка. Радости нашей не было предела». Успокоившись, стали выяснять, почему их письма оставались без ответа. Оказалось, ни тот, ни другой ничего не получал. Позднее мама Сергея Софья Емельяновна призналась: что сын станет священником, она смирилась, но вот монахом… Так вот, она договорилась со знакомой, работавшей на почте, чтобы все письма с той и с другой стороны отдавали ей…
По окончании второго курса друзья вступили в братство Троице-Сергиевой лавры, 19 декабря 1962 года приняли иноческий постриг — Лев с именем Матфей, Сергий с именем Марк. В апреле 1963‑го в 24‑летнем возрасте отец Марк был рукоположен в иеродиакона и в этом сане окончил академию со степенью кандидата богословия. Его оставили при академии в качестве профессорского стипендиата и преподавателя гомилетики в семинарии. С марта 1964 года иеродиакон Марк был сотрудником, а с сентября того же года до своей кончины — помощником заведующего Церковно‑археологическим кабинетом.
С 1965 года отец Марк читал курс гомилетики и в академии. С 1968‑го он — доцент МДА. Тогда же Святейший Патриарх Алексий (Симанский) возвел его в сан игумена. В июне 1969 года игумен Марк успешно защитил магистерскую диссертацию и был утвержден в должности профессора академии (в это время ему только исполнилось 30 лет). В 1971 году награжден крестом с украшениями, в октябре 1972‑го назначен председателем Церковно‑практической комиссии.
Нелегкий труд в академии отец Марк сочетал с послушанием инока. Он час­то проповедовал в обители. Если знал, что я присутствовала, обязательно потом спрашивал, понятен ли был смысл сказанного им. Если случалось, что я чего‑то не поняла, тут же давал краткие и четкие пояснения.
Не оставлял игумен Марк и труда по систематизации и комментированию огромного архивного материала из наследия епископа Игнатия (Брянчанинова). Он, в частности, подготовил полное собрание писем святителя Игнатия. Также отец Марк составил учебные пособия по гомилетике, собирал и изучал материалы по Оптиной пустыни, рецензировал кандидатские и магис­терские работы. И все это — превозмогая изнуряющую болезнь и усталость.
Отец Марк был талантливым преподавателем. У него была своя особая методика ведения занятий: после молитвы он перед каждым студентом, проходя по рядам, выкладывал листочки с вопросами и за время урока успевал опросить всех присутствующих.
Игумен Марк также читал в академии внеурочные лекции и доклады, на которые всегда собирались многочисленные слушатели и которые всегда получали неизменно высокую оценку. Святейший Патриарх Алексий I о его докладе «Великий учитель Русской Церкви (к 75‑летию кончины святителя Феофана Затворника)», опубликованном в журнале Совета академии (март 1969), отозвался так: «Очень хороший доклад о приснопамятном святителе Феофане». Митрополит Пимен (будущий Патриарх) по поводу доклада «Святитель Николай, архиепископ Японский» писал в том же журнале (март 1971): «Очень приятно было прочитать обстоятельный доклад профессора игумена Марка о жизни и деятельности равноапостольного Николая, просветителя Японии».
Объемные содержательные статьи отца Марка печатались в «Журнале Мос­ковской Патриархии», в журнале патриарших приходов в США, в «Вестнике Русского Западноевропейского Экзархата Московского патриархата» и других изданиях.
А болезнь неумолимо прогрессировала. Он стал чаще жаловаться мне на слабость, головные боли. В последний год своей земной жизни он мог служить только раннюю литургию: диабет требовал лекарства, а лекарство — еды. Ему приходилось огромным усилием воли преодолевать слабость, чтобы довести литургию до конца. Служил отец Марк благоговейно, со страхом Божиим.
Святейший Патриарх Алексий (Симанский) относился к игумену Марку с большой заботой, благословил, чтобы болящему готовили еду по особой диете. Почти вся братия сочувствовала отцу Марку, переживала за него. Однако некоторые считали себя вправе укорить: «Какой же ты монах, если питаешься не с нами, а наособицу?» Об этих упреках он рассказывал мне с сердечной болью и со слезами на глазах. Я видела, как тает его здоровье, переживала, что ничем не могу помочь. В последние дни января 1973 года игумен Марк уехал домой в Тулу, а 29 января я получила телеграмму: «Сегодня скончался отец Марк». Было ему 33 года.
Мы с моей мамой и сестрой Наташей в ночь выехали в Москву, а оттуда первой электричкой — в Тулу. Когда добрались до Всехсвятского собора, только что началось отпевание. Его совершал архиепископ Дмитровский Филарет, ректор академии (ныне — митрополит Минский и Слуцкий, Патриарший Экзарх всея Белоруссии). Тело усопшего предал земле его родной отец — протоиерей Рос­тислав. Погребен был игумен Марк на Спасском кладбище города Тулы рядом с могилой его матери Софьи Емельяновны, скончавшейся тремя годами ранее.

При погребении произошел необычный случай, поразивший всех. Народ вокруг могилы стоял плотным кольцом. Когда запели «Святый Боже…» (мои глаза были в слезах и опущены долу), слышу удивленные восклицания: «Птицы‑то, птицы!..» Я подняла голову: над нами пролетела со щебетанием (мама сказала: «С пением») огромная стая птиц. Причем над гробом они снизились и тут же взмыли ввысь. Все были взволнованы: «Птицы прощались с дорогим отцом Марком…».
На сороковой день я снова приехала в Тулу. Довольно поздним вечером добралась до дома священника Льва Махно. Он и его милая матушка встретили меня очень приветливо, стали расспрашивать, как доехала. Я спокойно отвечала (хотя до этого все время плакала), даже заставляла себя улыбаться. И вдруг увидела на стене порт­рет отца Марка. Мне пояснили, что этот портрет заказал одному довольно известному московскому художнику сам игумен Марк для своего папы — отца Ростислава. После смерти матушки отец Ростислав очень страдал от одиночества, а сын не мог его часто навещать. Вот и решил игумен Марк, что, глядя на портрет сына, отец не будет чувствовать себя таким одиноким. Однако художник долго не приступал к работе, а когда узнал о кончине игумена Марка, написал портрет за одну ночь и утром привез его отцу Ростиславу. Меня поразило, что отец Марк на портрете был как живой, но еще больше — выражение глубочайшей скорби в глазах. Отец Ростислав не мог смотреть на портрет без слез и отдал отцу Льву со словами: «Пусть пока побудет у тебя…».
Я опять залилась беззвучными слезами. Вдруг в комнату ворвался большой пес, которого обычно запирали в отдаленной комнате перед приходом гостей, так как он не терпел чужих людей в доме. Однако сейчас пес подбежал ко мне, положил голову на мои колени, лизал руки, заглядывал в глаза. Хозяин удивился: «Как он принимает Музу Викторовну». Я же, не зная, что это сердитая собака, гладила ее морду, обливала слезами, а пес продолжал лизать мои руки, в его глазах явно читались доброта и участие. Он почувствовал, что у человека горе, и прибежал на помощь. Надо сказать, что цели достиг: на сердце у меня потеплело, слезы высохли. Отец Лев погладил своего любимца: «Молодец. А теперь попрощайся с гостьей». Собака подала мне лапу, еще раз лизнула в щеку и пошла за хозяином, несколько раз обернувшись на меня.
На следующий день после литургии и панихиды я простилась с могилкой дорогого отца Марка — труженика, благоговейного священнослужителя, доб­рого и отзывчивого человека, награжденного многими талантами и всего себя посвятившего Богу, Церкви и людям.

Муза Викторовна Лисовская.
Ярославль