Поиск

Рассказы о Николае Васильевиче Гоголе

Рассказы о Николае Васильевиче Гоголе

Рассказы о Николае Васильевиче Гоголе


Дмитрий Погодин, сын историка Михаила Петровича Погодина, в доме которого не раз останавливался Гоголь, вспоминал: «Бывало, мы, то есть я с сестрою, точно службу служим; каждое утро подойдем к комнате Николая Васильевича, стукнем в дверь и спросим: «Не надо ли чего?» — «Войдите», — откликнется он нам. Несмотря на жар в комнате, мы заставали его еще в шерстяной фуфайке, поверх сорочки. «Ну, сидеть, да смирно», — скажет он и продолжает свое дело, состоявшее обыкновенно в вязанье на спицах шарфа или ермолки или в писании чего-то чрезвычайно мелким почерком на чрезвычайно маленьких клочках бумаги. Клочки эти он, иногда прочитывая вполголоса, рвал, как бы сердясь, или бросал на пол, потом заставлял нас подбирать их с пола и раскладывать по указанию, причем гладил по голове и благодарил, когда ему угождали; иногда же бывало, как бы рассердившись, схватит за ухо и выведет на хоры: это значило — на целый день уже и не показывайся ему».

Соловьиная тайна

Тот же Дмитрий Погодин рассказывал: «Сад был у нас громадный, на десять тысяч сажен, и весной сюда постоянно прилетал соловей. Но для меня собственно вопрос состоял в том, будет ли он петь именно за обедом; а пел он большей частью рано утром или поздно вечером. Я с детских лет имел страсть ко всякого рода певчим птицам, и у меня постоянно водились добрые соловьи. В данном случае я пускался на хитрость: над обоими концами стола, ловко укрыв ветвями, вешал по клетке с соловьем. Под стук тарелок, лязг ножей и громкие разговоры мои птицы оживали: один свистнет, другой откликнется, и начинается дробь и дудка. Гости восхищались. «Экая благодать у тебя, Михаил Петрович, умирать не надо. Запах лип, соловьи, вода в виду, благодать, да и только». Надо сказать, что Николай Васильевич был посвящен в мою соловьиную тайну и сам оставался доволен, когда мой птичий концерт удавался, но никогда, даже отцу, не выдавал меня».

Что лучше?

Как-то раз Гоголя спросили: не лучше ли детям бегать и резвиться по воскресеньям, нежели ходить в церковь? На это он ответил: «Когда от нас требуется, чтобы мы были, как дети, какое же мы имеем право от них требовать, чтобы они были, как мы?»
В другой раз Гоголь сказал: «Всего лучше читать детям книги для взрослых, вот историю Карамзина с девятого тома».

Сапоги

По словам Льва Ивановича Арнольди, Гоголь был большой любитель сапог и, иронически описывая в «Мертвых душах» любующегося своими сапогами поручика из Рязани, имел в виду именно себя. «Кто поверит, — рассказывал Арнольди, — что этот страстный охотник до сапогов не кто иной, как сам Гоголь? И он даже нисколько не скрывал этого и признавался в этой слабости, почитая слабостью всякую привычку, всякую излишнюю привязанность к чему бы то ни было. В его маленьком чемодане всего было очень немного, а сапогов было всегда три, часто даже четыре пары, и они никогда не были изношены. Очень может быть, что Гоголь тоже, оставаясь у себя один в комнате, надевал новую пару и наслаждался, как и тот капитан (у Гоголя — поручик. — В.В.), формой своих сапогов, а после сам же смеялся над собою».

Портфель

Александра Осиповна Смирнова как-то раз предложила Гоголю в подарок свой роскошный английский портфель: «Вы пишете, а в нем помещается две дести бумаги, чернильница, перья, маленький туалетный прибор и место для ваших капиталов». Гоголь, осмотрев портфель с большим вниманием, ответил: «Да это просто подлец, куда мне с ним возиться. Отдайте лучше Жуковскому: он охотник на всякую дрянь».

Мыло или пряники?

Сергей Тимофеевич Аксаков, путешествовавший вместе с Гоголем из Москвы в Петербург в 1839 году, рассказывал следующий забавный эпизод: «Не помню, где-то предлагали нам купить пряников. Гоголь, взявши один из них, начал с самым простодушным видом и серьезным голосом уверять продавца, что это не пряники; что он ошибся и захватил как-нибудь куски мыла вместо пряников, что и по белому их цвету это видно, да и пахнут они мылом, что пусть он сам отведает, и что мыло стоит гораздо дороже, чем пряники. Продавец сначала очень серьезно и убедительно доказывал, что это точно пряники, а не мыло, и, наконец, рассердился».

О Пушкине

Екатерина Александровна Хитрово в своем одесском дневнике приводит некоторые суждения Гоголя о Пушкине. Так, однажды, когда разговор зашел о пожаре, Гоголь сказал: «Пушкин всегда ездил на пожары и любил смотреть, как кошки ходят по раскаленной крыше. Пушкин говорил, что ничего нет смешнее этого вида».
В другой раз на вопрос княжны Репниной, был ли Пушкин импровизатор или творец, Гоголь ответил: «Пушкин был необыкновенно умен. Если он чего и не знал, то у него чутье было на все. И силы телесные были таковы, что их достало бы у него на девяносто лет жизни». И далее молвил: «Я уверен, что Пушкин бы совсем стал другой. Он хотел оставить Петербург и уехать в деревню; жена и родные уговорили остаться».

Как надо писать

Поэт и переводчик Николай Васильевич Берг в своих воспоминаниях приводит слышанное им самим от Гоголя поучение на сей счет: «Сначала нужно набросать все как придется, хотя бы плохо, водянисто, но решительно все, и забыть об этой тетради. Потом через месяц, через два, иногда более (это скажется само собою) достать написанное и перечитать: вы увидите, что многое не так, много лишнего, а кое-чего и недостает. Сделайте поправки и заметки на полях — и снова забросьте тетрадь. При новом пересмотре ее — новые заметки на полях, и где не хватит места — взять отдельный клочок и приклеить сбоку. Когда все будет таким образом исписано, возьмите и перепишите тетрадь собственноручно. Тут сами собой явятся новые озарения, урезы, добавки, очищения слога. Между прежних вскочат слова, которые необходимо там должны быть, но которые почему-то никак не являются сразу. И опять положите тетрадку. Путешествуйте, развлекайтесь, не делайте ничего или хоть пишите другое. Придет час — вспомнится заброшенная тетрадь: возьмите, перечитайте, поправьте тем же способом, и когда снова она будет измарана, перепишите ее собственноручно. Вы заметите при этом, что вместе с крепчанием слога, с отделкой, очисткой фраз — как бы крепчает и ваша рука; буквы становятся тверже и решительнее. Так надо делать, по-моему, восемь раз. Для иного, может быть, нужно меньше, а для иного и еще больше. Я делаю восемь раз. Только после восьмой переписки, непременно собственною рукою, труд является вполне художнически законченным, достигает перла создания».

Под гром бильярдных шаров

Тот же Берг вспоминал, как однажды на вечере у Степана Петровича Шевырева кто-то из гостей спросил Гоголя, отчего это он смолк: «Ни строки вот уже несколько месяцев сряду!» Николай Васильевич грустно улыбнулся: «Да! Как странно устроен человек: дай ему все, чего он хочет, для полного удобства жизни и занятий, тут-то он и не станет ничего делать; тут-то и не пойдет работа! <…> Со мною был такой случай: ехал я раз между городками Джансано и Альбано, в июле месяце. Среди дороги, на бугре, стоит жалкий трактир, с бильярдом в главной комнате, где вечно гремят шары и слышится разговор на разных языках. Все проезжающие мимо непременно тут останавливаются, особенно в жар. Остановился и я. В то время я писал первый том «Мертвых душ», и эта тетрадь со мною не расставалась. Не знаю почему, именно в ту минуту, когда я вошел в трактир, захотелось мне писать. Я велел дать столик, уселся в угол, достал портфель и под гром катаемых шаров, при невероятном шуме, беготне прислуги, в дыму, в душной атмосфере, забылся удивительным сном и написал целую главу, не сходя с места. Я считаю эти строки одними из самых вдохновенных. Я редко писал с таким одушевлением».

«Как мужичок»

Григорий Павлович Галаган, богатый украинский помещик, живший в начале 1840-х годов в Риме, рассказывал: «Один раз собирались в русскую церковь все русские на всенощную. Я видел, что и Гоголь вошел, но потом потерял его из виду и думал, что он удалился. Немного прежде конца службы я вышел в переднюю, потому что в церкви было слишком душно, и там в полумраке заметил Гоголя, стоящего в углу за стулом на коленях и с поникшей головой. При известных молитвах он бил поклоны».
Княжна Варвара Николаевна Репнина-Волконская вспоминала, имея в виду пребывание Гоголя в Одессе зимой 1850/51 года: «У матери моей была домовая церковь. Гоголь приходил к обедне, становился в угол за печкой и молился «как мужичок», по выражению одного молодого слуги, то есть клал поклоны и стоял благоговейно».

После Иерусалима

Вышеупомянутая Варвара Николаевна Репнина-Волконская в своих воспоминаниях следующим образом описывает приезд Гоголя в их имение Яготино по возвращении из Иерусалима в 1848 году: «Лицо его носило отпечаток перемены, которая воспоследовала в душе его. Прежде ему были ясны люди; но он был закрыт для них, и одна ирония показывалась наружу. Она колола их острым его носом, жгла его выразительными глазами; его боялись. Теперь он сделался ясным для других; он добр, он мягок, он братски сочувствует людям, он так доступен, он снисходителен, он дышит христианством». Потом в Одессе княжна показала Гоголю эту запись, и он сказал: «Вы меня поняли, но слишком высоко поставили в своем мнении».

О природе души

В один из приездов в Оптину Пустынь Гоголь прочитал рукописную книгу преподобного Исаака Сирина, ставшую для него откровением. В монастырской библиотеке хранился экземпляр первого издания «Мертвых душ» с пометами Гоголя, сделанными по прочтении творений преподобного. На полях одиннадцатой главы, против того места, где речь идет о «прирожденных страстях», Гоголь набросал карандашом: «Это я писал в «прелести», это вздор — прирожденные страсти — зло, и все усилия разумной воли человека должны быть устремлены для искоренения их. Только дымное надмение человеческой гордости могло внушить мне мысль о высоком значении прирожденных страстей — теперь, когда стал я умнее, глубоко сожалею о «гнилых словах», здесь написанных. Мне чуялось, когда я печатал эту главу, что я путаюсь, вопрос о значении прирожденных страстей много и долго занимал меня и тормозил продолжение «Мертвых душ». Жалею, что поздно узнал книгу Исаака Сирина, великого душеведца и прозорливого инока. Здравую психологию и не кривое, а прямое понимание души встречаем у подвижников-отшельников. То, что говорят о душе запутавшиеся в хитросплетенной немецкой диалектике молодые люди, — не более как призрачный обман. Человеку, сидящему по уши в житейской тине, не дано понимания природы души».

«Какой же это пост?»

Историк Всеволод Андреевич Чаговец, хорошо знавший быт семьи Гоголей, рассказывал, что во время постов, когда в деревне в изобилии готовились самые разнообразные постные блюда, Николай Васильевич иногда даже бывал недоволен. «Какой же это пост, когда все объедаются еще хуже, чем в обыкновенные дни?» — говорил он, отодвигая подальше тарелку с каким-нибудь затейливым винегретом.

«Когда я был в Испании»

В одной из бесед с Александрой Осиповной Смирновой Гоголь уверял, что хуже всего путешествовать по Португалии, и советовал туда не ездить. «Вы как это знаете, Николай Васильевич?» — «Да я там был: пробрался из Испании». Александра Осиповна стала спорить — мол, Гоголь в Испании не бывал, ведь там сплошные смуты, драки на каждом перекрестке, об этом твердят все очевидцы, а Гоголь никогда ничего подобного не говорил. Гоголь невозмутимо возразил: «Зачем же все рассказывать и занимать публику? Вы привыкли, чтобы вам с первого раза человек все выкладывал, что знает и не знает, даже и то, что у него на душе». Однако Смирнова оставалась при своем мнении. Меж ними даже сложилась шутка: «Это когда я был в Испании». К слову, в Испании Гоголь точно был, но проездом.

Предсказание

В 1847 году в Висбадене, увидев стоящий на возвышенности православный храм, Гоголь сказал священнику Иоанну Базарову: «Как будто самый Промысл указывает на то, что Православная Церковь должна стоять выше всех других. И подождите (прибавил он) недолго, и она загорится звездою первой величины на горизонте христианства».

Быть внутренне устроенным

Этот эпизод записала в своем дневнике Екатерина Александровна Хитрово. Однажды Гоголь читал вслух проповедь святителя Филарета, митрополита Московского, на евангельский стих «Ищите Царствия Божия…» (Мф., 6, 33; Лк., 12, 31). Речь в проповеди шла о «краже», то есть несоблюдении воскресных дней. Гоголь заметил: «Как это часто со мной случалось! А проку-то и не выходило. Когда внутренне устроен человек, то у него все ладится. А чтобы внутренне устроенным быть, надобно искать Царствия Божия, и все прочее приложится вам».

Лучше выучиться

Та же Екатерина Александровна Хитрово приводит следующие слова Гоголя: «Как странно иногда слышать: «К стыду моему, должна признаться, что я не знаю Славянского языка!» Зачем признаваться? Лучше ему выучиться: стоит две недели употребить».

Об осуждении ближних

Гоголь как-то сказал: «Нельзя осудить человека в чем бы то ни было, сейчас сам то же сделаешь».

Барин не умер…

Григорий Петрович Данилевский, лично знавший Гоголя и совершивший в мае 1852 года поездку на родину писателя, приводит в своих воспоминаниях интересный факт: местные крестьяне не хотели верить в смерть Гоголя, и среди них родилась легенда, что в гробе похоронен кто-то другой, а барин будто бы уехал в Иерусалим и там молится за них…

Собрал В. А. Воропаев