Поиск

«Жили мы трудно, но очень счастливо…»

«Жили мы трудно,  но очень счастливо…»

«Жили мы трудно, но очень счастливо...»


От редакции.
Приведем отрывки из автобиографии Ю. С. Селю:
«Я родился в 1910 г. в Москве. В 1929 г. поступил в Московский Ветеринарный институт. Окончил его досрочно в 1932 г. В 1932–1933 гг. был ассистентом кафедры анатомии Московского института коневодства в селе Успенском (станция Перхушково Белорусской ж. д.). С 1933 г. работал участковым ветеринарным врачом сначала в Ленинградском и Краснопресненском районах, а с 1937 г. в Киевском. Женат. Беспартийный. С 1972 г. я на пенсии.
Хотя работали мы в Москве, министерство все время имело в виду мос­ковских врачей как командировочный резерв. Приходилось ехать в «области», в трудные места, помогать врачам, а также работать в глубинке совершен­-
но одному.

Командировки начались с первого курса института: в 1930 г. — Казахстан. Кочевья казахов, измерение температуры тысячам голов крупного рогатого скота. Это была борьба с «повалкой». (В Ирбите в одной из командировок я еще студентом попал на большой падеж скота: не хватало корма и телята дохли. В совхозе страшная бедность. <…> При мне приехал полковник НКВД с заданием, и был арестован ветфельдшер. Мне удалось вывезти семью ветфельдшера, жену и четырех детей из Сибири в Россию). Зоотехническая практика в Торопце: много приходилось ходить пешком. Четыре месяца провел в Кара-Калпакии. Несколько раз довелось проехать вверх и вниз по долине Аму-Дарьи. В 1936 г. шесть месяцев проработал в Таджикистане. Жил и работал в горах, среди овец. А там Белоруссия (Хойники). Зимой в 1941 г. был послан в Северный Казахстан на борьбу с ящуром. Потом Башкирия, Предкавказье (Черные земли), Псковская область — тоже ящур.
Каждая такая поездка, особенно Кара-Калпакия и Таджикистан, — это рубеж в жизни. С путешествия по Кара-Калпакии началось мое «писание». Особенность этих поездок была в том, что ты один едешь в разные концы Советского Союза, а там живешь в абсолютном равенстве с разными национальностями. В Кара-Калпакии того времени люди по‑русски не понимали даже «да», «нет». Пришлось учить казахский и узбекский, чтобы объясняться. В Таджикистане я приготовился к изучению таджикского, но оказалось, что пастухам достаточно узбекского. Как‑то я умудрялся рассказывать пастухам и слушать их сказки. «Давай афсона (сказки)!» Средняя Азия мне нравилась: хороший, ласковый народ, я с удовольствием продлял командировки.
В армию я не призывался, так как имел ограниченную годность по здоровью. В войну не эвакуировался, оставался в Москве с женой, матерью и маленьким сыном. Принимал участие в тушении пожаров. <…> Тогда удалось отстоять нашу деревянную лечебницу от пожара кругом: поймать «зажигалку» на чердаке конюшни.

Александр Петрович Селю. Фотография середины XIX века

Главная работа во время войны шла с лошадьми, их нужно было отстоять от чесотки, которая наступала. В одну из голодных военных зим я был командирован на лесоразработки в Нарофоминский район. Приходилось обходить пять‑шесть участков — лечить лошадей. Удалось сохранить пригодными к работе всех лошадей. Я награжден медалями «За оборону Москвы», «За доблестный труд» и в честь 800‑летия Москвы.
Когда работал на Красной Пресне, можно было часто заходить в зоопарк. Был пропуск. Но самое главное, животные мне были симпатичны и интересны.
Когда было принято постановление о привлечении в Москву певчих птиц, стали подкармливать птиц, вешать гнездовья, я, чтобы быть вполне профессиональным, нашел литературу и людей и стал учиться узнавать голо-
са птиц.

Сергей Александрович  и Фелиция Витольдовна Селю.  Фотография 1908 года

Много пришлось работать с лошадьми. В Москве было много конных парков, нужно было регулярно обходить свои конные парки. Можно было прийти к восьми утра, к выпуску лошадей на работу, или, наоборот, ночью, когда все лошади дома: посмотреть на сено, здоровы ли лошади, что делается на конюшне?
В свободное время я взялся водить экскурсии в литературном музее. Интерес к литературе, к искусству у меня проявился на последнем курсе института, хотя это во мне и раньше жило. Я вдруг обнаружил, что в Музее изобразительных искусств появились картины знаменитых старых мастеров. В Ленинграде, в Эрмитаже сумел посвятить один день только Рембрандту и Рубенсу — не отвлечься ни на что больше. Экскурсии я водил сначала по Маяковскому, потом я прошел подготовку и долго водил экскурсии по очень хорошей выставке, посвященной «Слову о полку Игореве». Позже была выставка в Историческом музее, посвященная Пушкину, но водить здесь экскурсии пришлось недолго — надо было уезжать в командировку. Еще были выставки «Литература XVIII в.» и «Салтыков-Щедрин», но по ним я только успел пройти подготовку. Еще какое‑то время было отдано русским сказкам, которые я с детства любил рассказывать. <…>

Ксения Ростиславовна Никитина —  внучка Ю. С. и П. А. Селю  в костюме крестьянки Раннебургской губернии,  принадлежавшем бабушке Прасковье Алексеевне. Современная фотография

Много в моем творчестве значат дети, и много их было вокруг. Картины своего [детства] я все время держу при себе, перекладываю в памяти, как огромную ценность, которая досталась мне в те шесть лет, что удалось прожить в абсолютно другой, чем теперь, атмосфере «до революции». Эта драгоценность лежит основой моей культуры и творчества. И всегда в моей жизни были дети, с которыми можно было возиться. Еще мальчиком, в 1920–1921 гг., я провел год в больнице (несколько операций на среднем ухе, перевязки), и тогда у меня возникла привычка: увидать какого‑нибудь самого несчастного дитёнка и начать приручать его осторожно, чтобы он засмеялся, пошел ко мне, начал бы бегать…
А потом двое своих детей и четверо внуков прошли через мои руки со всем их: кормлением, укладыванием спать, гуляньем, грамотой и страшными детскими болезнями. Дети были рядом все время с их миром восприятия, и было желание хоть что‑то подобное тому, что получили сами, дать им. <…>
Творчество мое складывается из трех слагаемых: из маленьких вещей, работ по искусству и русской литературе. В последнее время пошли «картинки», как игра на каком‑нибудь музыкальном инструменте, рождается акварелька, нарисованная китайской кисточкой».
Этих отрывков, думается, достаточно, чтобы читатель смог составить себе хотя бы самое общее представление о Юлиане Сергеевиче Селю. Они, таким образом, сыграли роль необходимого предисловия. А теперь — слово автору воспоминаний.

 

 

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию