Поиск

Что за человек был Чаадаев?

Что за человек был Чаадаев?

Что за человек был Чаадаев?


Петра Яковлевича Чаадаева (1794-1856) многие считают личностью весьма
противоречивой. Посвященные ему стихи Пушкина — ?Любви, надежды, тихой
славы? (1818), ?В стране, где я забыл тревоги прежних лет? (1821), ?К
чему холодные сомненья?..? (1824) — рисуют образ патриота и гражданина. А
четверостишие ?К портрету Чаадаева? (1820) приравнивает ?офицера
гусарского? к тираноборцу Бруту и покровителю искусств Периклу. Такова
одна сторона медали. Другая — туманный бред ?басманного философа? о
католицизме как панацее от всех общественных бед и единственном
двигателе прогресса. 
На протяжении шести веков (ХIII-ХVIII) в
католических странах Европы сжигались на кострах и подвергались пыткам
тысячи людей. Варфоломеевская ночь 1572 года вошла в историю как образец
антихристианской жестокости, творимой во имя ?чистоты веры?.
Христианскую Византию разрушили католики-крестоносцы, сделав неизбежным
ее последующий захват турками? Так с чего вдруг здравомыслящий человек
(а сумасшедшим Чаадаева, вопреки официальному объявлению, никто никогда
не считал) предлагает Отечеству католическую перспективу как
спасительную? Непонятно. Да и зачем выяснять? Нам легче по инерции
сохранять представление о Петре Яковлевиче, полученное при знакомстве с
биографией и творчеством Пушкина: личность сложная, противоречивая, но
смелая, благородная, несмотря на некоторую мировоззренческую путаницу.
Сегодня это стало уже общим местом.
А может быть, все-таки попробуем всерьез разобраться, опираясь на исторические факты, документы, письма?
Пушкин
впервые встретился с корнетом Лейб-гвардии Гусарского полка Чаадаевым
летом 1816 года в Царском Селе у Н.М.Карамзина. Николай Михайлович
высоко ценил деда Чаадаева по материнской линии, князя М.М.Щербатова
(известного историка), к внуку относился с симпатией и часто принимал
его у себя. Лицеист Александр Пушкин с восторгом слушал красноречивого
стройного гвардейца, к своим 22-м годам уже имевшего столь богатую
биографию: в 1811 году окончил словесное отделение Московского
университета, в мае 1812-го начал военную службу — подпрапорщиком
Лейб-гвардии Семеновского полка, участвовал в Бородинском сражении,
прошел с боями ?всю Европу? (правда, в конце 1813 года сменил пехотный
Семеновский полк на гусарский Ахтырский — ради красоты кавалерийского
мундира, а в 1816-м Ахтырский — на Лейб-гвардии Гусарский)…
Позднее,
находясь в южной ссылке, Александр Сергеевич более всего скучал по
?единственному другу?, ?целителю душевных сил?, чей ?жар воспламенял к
высокому любовь?. После восстания декабристов и возвращения Пушкина из
ссылки приятельские отношения сохранялись, хотя ?единственный друг? уже
не воспринимался как наставник и носитель непререкаемых истин. А в
начале 1830-х годов поэт и философ принципиально разошлись во взглядах
на историю Отечества и судьбы мировой культуры.
В январе 1831 года,
когда Александр Сергеевич готовился к свадебным торжествам, Чаадаев
вручил ему свое сочинение, плод нескольких лет напряженного труда, —
восемь ?Философических писем, адресованных даме?1. Двигало им не только
желание поделиться выстраданными мыслями — была и надежда на помощь в
публикации. С 1830 года в Петербурге выходила ?Литературная газета?;
издателю ее, Антону Дельвигу, Пушкин деятельно помогал. Кроме того,
Александра Сергеевича не оставляла мысль о создании собственного журнала
(?Современник? стал выходить с 1836 года). Видимо, причастность давнего
друга к делам издательским немало способствовала тому, что Чаадаев
вручил ему рукопись одному из первых.
Рукопись сопровождалась
запиской (по-французски): ?Вот, друг мой, мое любимое сочинение. Вы
прочтете его так, как оно написано мною, — и скажете свое мнение о нем.
Покамест обнимаю Вас и поздравляю с Новым Годом?2 (2 января 1831 года;
здесь и далее даты приводятся по старому стилю).
На самом-то деле
привыкший ?просвещать? друзей и светских знакомых Чаадаев ждал отнюдь не
критических замечаний, а восторженного одобрения. Однако получил от
младшего друга письмо — уже из Петербурга, от 6 июля 1831 года — почти
сплошь критическое: ? <…> мало понятны первые страницы, и я
думаю, что Вы бы хорошо сделали, заменив их простым вступлением
<…>. Я хотел было также обратить Ваше внимание на отсутствие
плана и системы во всем сочинении <…>. Ваше понимание истории
для меня совершенно ново, и я не всегда могу согласиться с Вами
<…>. Вы видите единство христианства в католицизме, то есть в
Папе. Не заключается ли оно в идее Христа <…>? Пишите мне, друг
мой, даже если бы Вам пришлось бранить меня. Лучше, говорит Экклезиаст,
внимать наставлениям мудрого, чем песням безумца?3. (Последняя фраза —
не пророчество ли?)
Итак, Пушкин раскритиковал как композицию, так и
основные идеи ?Философических писем? — хотя и в весьма сдержанном тоне.
Однако при новой встрече ему явно не удалось остаться в рамках светской
сдержанности, о чем свидетельствуют строки из письма Чаадаева от 18
сентября 1831 года: ?Вы сказали, что хотите побеседовать; поговорим же.
Но предупреждаю Вас: я невесел, а Вы — Вы раздражительны. И притом, о
чем нам говорить? Я полон одной мыслью, Вы знаете это. <…> Но Вы
хотите, чтобы я заговорил первый; будь по-Вашему, но еще раз: берегите
нервы!?4. То есть щадить раздраженного его суждениями друга Петр
Яковлевич не собирается. И далее, парируя критические выпады Пушкина,
?инкриминирует? ему ?кучу старых идей, привычек, условностей??
Между
тем не выказывали склонности благоговейно внимать философу и другие
собеседники и читатели ?Писем? (чаадаевское сочинение ходило в Москве по
рукам). Так, П.В.Нащокин писал Пушкину 30 сенятбря 1831 года: ?Чедаев
всякой день в клобе <…> рука на сердце — говорю правду, что он
еще блуждает, что еще он не нашел собственной своей точки, я с ним обо
многом говорил — основательности в идеях нет — (но и мое определение)
себе часто противуречит?5. И все-таки заканчивает Павел Воинович скорее
положительной, чем негативной оценкой Чаадаева: ?весьма добрый, способен
к дружбе, привязчив?, хотя и ?честолюбив более, чем я?. То есть взгляды
взглядами, но в принципе человек хороший. 
Вот и мы, вслед за
Пушкиным, Нащокиным, Герценом и другими современниками Чаадаева, склонны
считать его личностью благородной (хотя существовали и иные мнения —
вспомним, например, гневные стихи Николая Языкова о ?плешивом идоле?,
?надменном клеветнике?). К тому же трудно не посочувствовать судьбе
Петра Яковлевича. Вскоре после появления в журнале ?Телескоп? его
?Философического письма к г-же *** ? (сентябрь 1836 года) он был
официально объявлен душевнобольным и ему навсегда запретили что-либо
печатать. ?В последних числах октября 1836-го года Чаадаева потребовали к
московскому полицеймейстеру, — вспоминал родственник и биограф
?басманного философа? Михаил Иванович Жихарев. — Здесь ему была
прочитана бумага, из Петербурга полученная, <…> в которой
значилось, что <…> достойный сожаления соотечественник, автор
статьи, страдает расстройством и помешательством рассудка; принимая в
соображение болезненное состояние несчастного, правительство,
<…> в своей заботливой и отеческой попечительности, предписывает
ему не выходить из дому и снабдить его даровым казенным медицинским
пособием <…> местное начальство имеет назначить особенного, из
ему подведомственных, врача?6. 
Однако даже на фоне таких
?крутых? мер трудно видеть в Чаадаеве только страдальца, а не виновника
чужих бед. Из-за его статьи еще больше, чем он сам, претерпели по
крайней мере трое: Е.Д.Панова, после выхода ?Телескопа? с
?Философическим письмом? отправленная (по доносу) в лечебницу для
душевнобольных; издатель ?Телескопа? Н.И.Надеждин, высланный из Москвы в
Усть-Сысольск, и цензор — ректор Московского университета А.В.Болдырев,
отстраненный от службы, оставшийся без средств к существованию и вскоре
скончавшийся. Причем Надеждин и Болдырев вовсе не разделяли взглядов
Чаадаева. Издателю нужна была журнальная сенсация, а цензор попросту
поддался на его уговоры пропустить статью в печать не читая.
Петр
Яковлевич ?был прощен через один год и один месяц, ко дню вступления на
престол Николая I <?>. Опять приехал к нему полицеймейстер —
объявить, что по просьбе генерал-губернатора ему возвращается свобода и
прекращается полицейский надзор. Об том же, прекращается или нет
сумасшествие, никогда и нигде не было сказано ни слова?7. Последняя
фраза М.И.Жихарева явно иронична.
Многие современники сочувствовали
?мученику идеи?, даже если и не были согласны с его взглядами. Поступок
Чаадаева — публикация статьи, которая заведомо не могла вызвать
одобрения властей, — был как бы патентом на благородство и однозначно
свидетельствовал о гражданском мужестве автора. Подобный взгляд является
расхожим и в наше время. Однако составить объективное представление о
человеке на основании всего двух фактов его биографии (дружба с Пушкиным
и ?фрондерская? публикация) невозможно. Мемуаристы и исследователи
фиксировали и другие эпизоды из жизни Петра Яковлевича. 
Первый
эпизод связан с ?бунтом? Лейб-гвардии Семеновского полка в октябре 1820
года, когда командовать семеновцами стал полковник Ф.Е.Шварц, человек
жестокий и грубый, готовый по любому поводу отвешивать рядовым —
недавним участникам героических сражений Отечественной войны — тумаки и
пощечины. 16 октября первая — ?государева? — рота отказалась выходить на
парад, пока не сменят командира полка. На следующий день вместо
серьезного разбирательства ?бунтарей? препроводили в Петропавловскую
крепость. Тогда начались волнения во всех батальонах: солдаты требовали
соединить их с ?государевой? ротой. Командир Отдельного Гвардейского
корпуса генерал И.В.Васильчиков ?выполнил? их требование: отправил в
Петропавловскую крепость весь полк. Офицеры и солдаты шли туда строем,
без малейшего сопротивления, надеясь на мудрость высокого начальства.
Как
видим, ?бунтом? все это можно назвать лишь с большой натяжкой. Однако
Семеновский полк являлся старейшим полком Лейб-гвардии, в нем по
традиции начинали военную службу сами императоры, и генерал Васильчиков
вынужден был известить о случившемся Александра I. Тот находился в
Троппау (ныне — город Опава в Чехии), на конгрессе Священного Союза
держав-победительниц. Субординация требовала послать к царю с докладом
старшего из адъютантов, но Васильчиков выбрал младшего — гвардии
ротмистра Чаадаева. Причина, видимо, в том, что генерал знал Петра
Яковлевича по заграничному походу: это в его Ахтырский полк перевелся в
1813 году юный корнет. А главное, перевелся именно из Семеновского
полка, то есть офицеры-семеновцы были ему хорошо знакомы.
Васильчиков
заботился главным образом о том, чтобы обелить Шварца, а значит, и
самого себя: корпусный командир, естественно, отвечает за действия
командира одного из подразделений Корпуса. Соответственно генерал и
проинструктировал посланца: возложить вину на офицеров, якобы
подстрекавших солдат к бунту. Чаадаев выполнил все инструкции
начальника. Результатом стало расформирование славного полка: офицеров и
солдат распределили по разным армейским частям, а четверых ?главных
подстрекателей? лишили боевых орденов и дворянских званий и разжаловали в
рядовые. Вот такой доклад сочинили Васильчиков с Чаадаевым!
В
Лейб-гвардии стало распространяться мнение о доносительском характере
доклада. В ответ на это генерал принял свои меры: добился от царя
разрешения отчислять из гвардии любого, кто позволит себе ?болтовню? о
семеновцах. Одной из первых жертв стал полковник Лейб-гвардии
Московского полка Григорий Корсаков: его отправили в отставку ?без
мундира? (то есть без сохранения чина) за сущий пустяк, а на самом деле —
за ?вольные разговоры? о деле семеновцев8.
Между тем Петр Яковлевич,
безупречно исполнивший ответственное поручение, ждал награды, а награды
все не было. В письме его от 2 января 1821 года к тетушке, княжне
А.М.Щербатовой, сквозит язвительная досада: ?Я, действительно, должен
был получить Флигель-Адъютанта по возвращении Императора, по крайней
мере по словам Васильчикова. Я нашел более забавным презреть эту
милость, чем получить ее. Меня забавляло выказывать мое презрение людям,
которые всех презирают. Как видите, все это очень просто. В сущности, я
должен Вам признаться, что я в восторге от того, что уклонился от их
благодеяний?9. 
?Уклонился? до такой степени, что подал в
отставку. М.И.Жихарев утверждает: Петр Яковлевич оставил военную службу,
поскольку ?гениальным взором осмелился окинуть и измерить свое
положение и разом увидал и постигнул его ужас?10 — ужас носить на себе
клеймо доносчика, после расправы с Семеновским полком ставшее
несмываемым. ?По возвращении его в Петербург из Троппау чуть ли не по
всему Корпусу последовал против него всеобщий мгновенный взрыв
неудовольствия, для чего он принял на себя поездку в Троппау и донесение
Государю о ?семеновской истории?. Ему, говорили, не только не следовало
ехать, не только не следовало на поездку набиваться, но должно было ее
всячески отклонить, принимая в соображение самые уважительные причины,
собственную свою службу в Семеновском полку, бывшее товарищество со
всеми почти офицерами и неминуемые более или менее неприятные
последствия. <…> Он сделал еще больше и хуже: он поехал с
тайными приказаниями, с секретными инструкциями представить дело
Государю в таком виде, чтобы правыми казались командир Гвардейского
корпуса и полковой командир, а вина всею тяжестию пала на корпус
офицеров?11.
Повествуя об этом, Жихарев, вообще-то стремящийся
всячески обелить своего героя, отнюдь не опровергает сказанного, а всего
лишь сетует, что подобные мнения ?высказывались гораздо громче, нежели
следовало?12. И затем признает: ? <…> оправдать его вполне я не
вижу никакой, ни нравственной, ни физической, возможности?13.
?Вдобавок
поведение его в этом случае было самое безрассудное, — продолжает
Жихарев, — этим почти доносом он кидал нехорошую тень на свою до сих пор
безукоризненную репутацию, а получить за него мог только
флигель-адъютанство, которое от него, при его известности и отличиях, и
без того бы не ушло, по самому логическому ходу обстоятельств?14.
Следующий
знаменательный эпизод относится к московскому периоду жизни Чаадаева,
начавшемуся вскоре после отставки и возобновившемуся по возвращении
из-за границы, где ?басманный философ? пробыл с июля 1823 года до конца
июня 1826-го. Вновь предоставим слово М.И.Жихареву, который в качестве
дальнего родственника и молодого друга постоянно общался с Чаадаевым по
крайней мере с начала 1840-х годов и которому Петр Яковлевич завещал
весь свой архив: 
?В конце тридцатых годов начали урывками и
мельком появляться в иностранной печати кое-какие сведения о Чаадаеве.
Первый об нем, если не ошибаюсь, заговорил маркиз Кюстин (1839) (имеется
в виду книга Астольфа де Кюстина ?Россия в 1839 году?, вышедшая в
Париже в 1843 году. — Л.Б.). Эти, впрочем весьма редкие, случаи трогали
его в весьма малой и незначительной степени. Не то произошло, когда в
европейской печати стал высказываться Герцен. От первого его об нем
отзыва Чаадаев пришел в восхищение, даром что до его известности дошла
только книга ?Du developpement des idees revolutionnaires en Russie? (?О
развитии революционных идей в России?. Первые два издания вышли в
Германии и Франции в 1851 году на немецком и французском языках. —
Л.Б.). До других он не дожил (то есть до рассказа о Чаадаеве в ?Былом и
думах?. — Л.Б.). Это восхищение было еще тем полнее и живее, что про
деятельность Герцена он проведал при особенных, по свойству его личности
отменно лестных, обстоятельствах. Про существование книги ему первый
сказал граф А.Ф.Орлов (с 1844 года, после Бенкендорфа, — начальник
Третьего отделения Е.И.В. канцелярии, то есть тайной полиции. — Л.Б.), в
самой середке лета 1851 года случившийся в Москве проездом в свои
воронежские деревни или из них. В разговоре граф Орлов заметил, что ?в
книге из живых никто по имени не назван, кроме тебя (его, Чаадаева) и
Гоголя, потому, должно быть, что к вам обоим ничего прибавить и от вас
обоих ничего убавить, видно, уж нельзя?. Такой отзыв, исполненный
льстивой, утонченной вкрадчивости, <…> упоительно поласкал
самолюбие и тщеславие Чаадаева, и понятно, что им он был приведен в
состояние неограниченного довольства.
Кажется, в тот же день, и уж
никак не позднее другого, Чаадаев написал и отослал к графу Орлову далее
приведенное письмо <…>. Вот это непонятное, удивительное
произведение, которое может служить чрезвычайно удачным и чрезвычайно
редкостным образчиком непостижимых противуречий человеческого сердца:
?М.Г.
Граф Алексей Федорович!
Слышу,
что в книге Герцена мне приписываются мнения, которые никогда не были и
никогда не будут моими мнениями. Хотя из слов Вашего Сиятельства и
вижу, что в этой наглой клевете не видите особенной важности, однако не
могу не опасаться, чтобы она не оставила в уме Вашем некоторого
впечатления. Глубоко благодарен бы был Вашему Сиятельству, если б Вам
угодно было доставить мне возможность ее опровергнуть и представить Вам
письменно это опровержение, а может быть, и опровержение всей книги. Для
этого, разумеется, нужна мне самая книга, которой не могу иметь иначе,
как из рук Ваших.
Каждый русский, каждый верноподданный Царя, в
котором весь мир видит Богом призванного спасителя общественного порядка
в Европе, должен гордиться быть орудием, хотя и ничтожным, Его высокого
священного призвания; как же остаться равнодушным, когда наглый беглец,
гнусным образом искажая истину, приписывает нам собственные свои
чувства и кидает на имя наше собственный свой позор?
Смею надеяться,
Ваше Сиятельство, что благосклонно примете мою просьбу и если не
заблагорассудите ее исполнить, то сохраните мне Ваше благорасположение.
Честь имею быть…? 
Для
чести графа Орлова и припоминая свойство его отношений к Чаадаеву, я
осмеливаюсь предполагать, что этим письмом он был и удивлен, и опечален
тяжко. Он слишком хорошо знал цену подобных заявлений и, конечно, не
считал Чаадаева в числе тех, от кого их следует ждать. Им должно было
овладеть грустное и отчаивающее разочарование, унылое, безотрадное
раздумье, неожиданное горькое презрение к тому, что привык уважать?
<…>15.
Дополню эту историю еще одним поразительным штрихом:
почти одновременно с письмом к шефу жандармов Чаадаев отправил
благодарственное послание А.И.Герцену (Александр Иванович упоминает в
?Былом и думах? о получении сего послания в июле 1851 года).
?Очень
скоро после написания и отправки письма к графу Орлову, — продолжает
М.И.Жихарев, — копию с него Чаадаев прислал ко мне, в то же время
назначая на другой день с ним где-то вместе обедать. Когда мы перед
обедом сошлись, Чаадаев стоял спиной к печке, заложив руки за спину. Я
подал ему письмо и сказал, что <…> не могу постигнуть, для чего
он сделал такую ненужную гадость. Чаадаев взял письмо, бережно его
сложил в маленький портфельчик, который всегда носил при себе, и,
помолчав с полминуты, сказал: ?Mon cher, on tient a sa peau? (?Мой
дорогой, все дорожат своей шкурой?. — Фр.) Больше об этом предмете между
нами никогда не было сказано ни слова?16.
И далее Жихарев выражает
уверенность, что, расскажи он о чаадаевском письме Герцену, с которым
встречался в мае 1860 года, тот ?отнесся бы ко мне с презрительным
недоверием и, судя по всему, вероятно, заподозрил бы в низкой и наглой
клевете?17. Такова была вера Александра Ивановича в благородство его
корреспондента! Уточню: к исторической концепции ?басманного философа?
Герцен относился критически и даже отказался принять у Жихарева для
публикации бумаги Чаадаева. Общими для них являлись антимонархизм и
антикрепостничество. Именно это в первую очередь ценил издатель
?Колокола? в первом ?Философическом письме? и во фрондерских речах
Чаадаева, звучавших в светских гостиных…
Ни история с докладом о
?бунте? в Семеновском полку, ни история с письмами главе жандармов и
Герцену не свидетельствуют о благородстве и мужественности нашего героя.
Как же он отважился на публикацию ?Философического письма?? Ведь он
прекрасно представлял реакцию Церкви и правительства, когда писал,
например, следующее:
?Что мы делали о ту пору, когда в борьбе
энергического варварства северных народов с высокою мыслью христианства
складывалась храмина современной цивилизации? Повинуясь нашей злой
судьбе, мы обратились к жалкой, глубоко презираемой этими народами
Византии за тем нравственным уставом, который должен был лечь в основу
нашего воспитания. Волею одного честолюбца (константинопольского
патриарха Фотия. — Л.Б.) эта семья народов только что была отторгнута от
всемирного братства, и мы восприняли, следовательно, идею, искаженную
человеческою страстью. <…> В то время как христианский мир
величественно шествовал по пути, предначертанному его божественным
основателем, увлекая за собою поколения, — мы, хотя и носили имя
христиан, не двигались с места. Весь мир перестраивался заново, а у нас
ничего не созидалось; мы по-прежнему прозябали, забившись в свои лачуги,
сложенные из бревен и соломы. Словом, новые судьбы человеческого рода
совершались помимо нас. Хотя мы и назывались христианами, плод
христианства для нас не созревал?18.
Подобные суждения в наше время
выглядят так же нелепо, как и во времена Чаадаева, и наводят на
размышления не над их смыслом, а над причинами ?смелости? человека, по
натуре своей далеко не смелого. На мой взгляд, вывод тут напрашивается
только один: непомерная гордыня и жажда славы на время пересилили в
Петре Яковлевиче все — даже инстинкт самосохранения. 
Еще в 1837
году Чаадаев написал статью ?Апология сумасшедшего?, которая оказалась
по существу его самохарактеристикой. Пафос статьи сводится к лакейскому
восхвалению ?правительства, одушевленного самыми лучшими намерениями?,
?здравого смысла наших государей? и их ?энергичной воли?. Осознал мудрый
философ, от кого и только от кого зависит его благополучие, и стал
клясться в верности — не Отечеству, не народу, а только власти.

 

1. Сочинение формально адресовано Е.Д.Пановой — одной из поклонниц автора, писавшей ему ?мировоззренческие? письма. 
2. Друзья Пушкина / Переписка. Воспоминания. Дневники. М., 1986. Т. 1. С. 500.
3. Там же. С. 501-502.
4. Там же. С. 502-503.
5. Там же. С. 504-505.
6.
Жихарев М.И. Докладная записка потомству о Петре Яковлевиче Чаадаеве //
Русское общество 30-х годов ХIХ века: Люди и идеи / Мемуары
современников. М., 1989. С. 101-102.
7. Там же. С. 102-103..
8. Гершензон М.О. Грибоедовская Москва. П.Я.Чаадаев. Очерки прошлого. М., 1989. С. 89-90.
9. Чаадаев П.Я. Сочинения и письма. В 2-х т. М., 1914. Т. 2. С. 54. (Подлини по-французски.)
10. Жихарев М.И. Докладная записка потомству… Русское общество 30-х годов XIX века. М., 1989. С. 80.
11. Там же. С. 75-76.
12. Там же. С. 76.
13. Там же. 
14. Там же. 
15. Там же. С. 115-116.
16. Там же. С. 117.
17. Там же. 
18.
Чаадаев П.Я. Философические письма, адресованные даме. Письмо первое //
Русское общество 30-х годов ХIХ века. С. 128-129.