Поиск

Александрина

Александрина

Александрина


В
1989 году издательство «Наука» выпустило в свет солидный (790 страниц)
том: А.О.Смирнова-Россет. «Дневник. Воспоминания». 
Благодаря
этому изданию мы получили наконец возможность познакомиться с
практически полным текстом мемуаров, до того публиковавшихся лишь
фрагментарно, а в большей своей части остававшихся даже и не
разобранными. Между тем современники Смирновой-Россет недаром настойчиво
уговаривали ее писать воспоминания. Ведь ее окружение в ранней юности
составляли А.С.Пушкин, В.А.Жуковский, П.А.Вяземский, В.Ф.Одоевский… В
1838 году Александра Осиповна познакомилась с М.Ю.Лермонтовым, и их
дружба продолжалась до конца его короткой жизни. В 40-х годах другом и
наставником переживавшей душевный кризис женщины становится Н.В.Гоголь; к
ней обращены «письма к губернаторше», включенные в «Выбранные места из
переписки с друзьями»; она же — прототип героини второго тома «Мертвых
душ» Чаграновой (эту фамилию Александра Осиповна взяла для своего
мемуарно-художественного произведения «Биография Александры Осиповны
Чаграновой»; советские исследователи назвали его: «Баденский
роман»). 
Александра Осиповна Смирнова-Россет (1809-1882) была
дочерью российского морского офицера, капитан-лейтенанта О.Россетти
(1760-1813), итальянца по происхождению. В 1820 году отчим девочки,
полковник И.К.Арнольди, устроил ее в Училище ордена святой Екатерины
(позднее — Екатерининский институт благородных девиц). Там
очаровательную воспитанницу приметила опекавшая училище вдовствующая
императрица (вдова Павла I) Мария Федоровна. В 1826 году, после
окончания учебы, Сашенька Россетти стала ее фрейлиной. Через два года
Мария Федоровна скончалась, и юную фрейлину взяла к себе на ту же роль
супруга Николая I Александра Федоровна.
«Черноокая Россетти»
отличалась не только редкой красотой и всегдашней готовностью помочь
друзьям («как дитя, была добра» — Пушкин), но и умом, начитанностью,
тонким художественным вкусом, веселым остроумием («Смеялась над толпою
вздорной, // Судила здраво и светло, // И шутки злости самой черной //
Писала прямо набело»; противоречивость двух пушкинских характеристик
объясняется не «недосмотром» поэта, а противоречивостью самой натуры
Россетти).
В Сашеньку влюблялись Николай I, Великий князь Михаил
Павлович, князь С.М.Голицын, другие «бояре да князья», что, впрочем, не
облегчало, а усложняло ее жизнь. Фрейлины и вообще были самыми
незащищенными из барышень придворного мира, тем более что большинство их
составляли сироты (сама Сашенька потеряла отца в 1813-м, а мать — в
1825 году). В особенно тяжелом для нее 1828 году (кончина опекавшей ее
Марии Федоровны) Сашенька сблизилась с другой фрейлиной — старшей
дочерью Н.М.Карамзина Софьей, и вскоре гостеприимный дом Карамзиных стал
для нее родным. В этом-то доме она и познакомилась с Жуковским,
Вяземским, Пушкиным, Лермонтовым.
Фрейлиной Александра Россетти
оставалась с 1826-го до 1832 года: в январе 1832-го она выходит замуж за
дипломата Николая Михайловича Смирнова (1807-1870). Мужа ей заботливо
подобрала сама императрица, однако замужество оказалось несчастливым:
супруги не раз жестоко ссорились, надолго разъезжались, и фактически
каждый из них жил своей жизнью. Александра Осиповна была верующей, а
потому мучилась этим и в середине 40-х годов приложила немало усилий,
чтобы наладить семейную жизнь. Относительно мирный период супруги
переживают в первые годы калужского губернаторства мужа (1845-1847).
Способствует их примирению Гоголь, в частности своими советами
Александре Осиповне исполнять «долг верной супруги»: «Тогда смоется
прегрешение Ваше и душа Ваша будет чиста от упреков совести»1 (о том
какое «прегрешение» имеется в виду, речь пойдет ниже).
Даже выйдя из
статуса фрейлины, Александра Осиповна оставалась «принадлежностью»
царского семейства, которому была обязана и своим положением в обществе,
и карьерой мужа: Николай Михайлович благодаря близости жены ко двору
стал сенатором и камергером. Николай I не оставлял черноокую красавицу
своим вниманием и в 40-е годы, о чем свидетельствует ее дневник за 1845
год; а с конца 30-х годов стала числить Сашеньку в подругах старшая дочь
императора Мария Николаевна (1819-1876). 
Друзья-литераторы,
восторженные поклонники юной красавицы, посвятили ей множество
мадригалов. В автобиографических записках она объясняет это так: «Поэтам
нужен идеал, и они, не знаю почему, нашли его во мне. Лучшего не было
под рукою»2. По количеству посланий всех превзошел П.А.Вяземский. Он же
оставил словесный портрет Сашеньки Россетти (в дополнение к множеству ее
живописных портретов, принадлежащих кисти разных художников):
«В то
самое время (во второй половине 20-х годов. — Л.Б.) расцветала в
Петербурге одна девица, и все мы, более или менее, были военнопленными
красавицы; кто более, кто менее уязвленный, но все были задеты и
тронуты. Кто-то из нас прозвал смуглую, южную, черноокую красавицу Donna
Sol — главной действующей личностью испанской драмы Гюго. Жуковский,
который часто любит облекать поэтическую мысль выражением шуточным и
удачно-пошлым, прозвал ее небесным дьяволенком <…>. Несмотря на
свое общественное положение, на светскость свою, она любила русскую
поэзию и обладала тонким и верным поэтическим чувством. Она угадывала
(более того, она верно понимала) и все высокое, и все смешное.
<…> Вообще увлекала она всех живостию своею, чуткостью
впечатлений, нередко поэтическим настроением. Прибавьте к этому, в
противуположность, какую-то южную ленивость, усталость <…>. Она
была смесь противуречий, но эти противуречия были как музыкальные
разнозвучия, которые, под рукою художника, сливаются в какое-то странное
и увлекательное созвучие <…>. Хоть не было в чулках ее ни
малейшей синей петли, она могла прослыть у некоторых «академиком в
чепце». Сведения ее были разнообразные, чтения поучительные и сериозные,
впрочем, не в ущерб романам и газетам3″.
Нам известен и словесный
портрет Александрины (как звал ее Лермонтов) более позднего времени —
конца 30 — начала 40-х годов: «На ней было черное платье, кажется по
случаю придворного траура. На плече, пришпиленный к голубому банту,
сверкал бриллиантовый вензель (фрейлины. — Л.Б.); она была среднего
роста, стройна, медленна и ленива в своих движениях; черные, длинные,
чудесные волосы оттеняли ее еще молодое, правильное, но бледное лицо, и
на этом лице сияла печать мысли». С беседы красавицы-фрейлины Минской и
художника Лугина начинается мистико-фантастический роман М.Ю.Лермонтова
«Штосс» (печатается также под названием по первой строке: «У граф[ини]
В… был музыкальный вечер…»). О том, что прототипом Лугина являлся
сам автор, а прототипом Минской — Александра Осиповна, знали все их
общие друзья; не знали они лишь того, насколько глубоко и искусно
спрятана в тексте незавершенного романа истина об отношениях автора и
его героини.
В «Штоссе» Смирнова-Россет предстает в образе молодой
светской дамы, зевающей от скуки в музыкальном салоне Виельгорских4, а
затем — как «женщина-ангел», напоминающая художнику «утреннюю звезду на
туманном востоке». Не только Лугин попадает из реального мира в
фантастический — красавица-фрейлина тоже оказывается там, связанная с
этим мистическим миром еще теснее, чем сам герой. Из биографии
Смирновой-Россет, даже коротко переданной здесь, мы знаем, сколь
неотделимо было ее существование от полуфантастического придворного
мира, находившегося во власти «человека лет сорока <…> с
правильными чертами, большими серыми глазами» («Штосс»); только позже
этот человек мистическим прозрением художника превращается в старика:
«Около полуночи он (Лугин. — Л.Б.) успокоился; — сел к столу, зажег
свечу, взял лист бумаги и стал что-то чертить; — все было тихо вокруг. —
Свеча горела ярко и спокойно; он рисовал голову старика, — и когда
кончил, то его поразило сходство этой головы с кем-то знакомым! Он
поднял глаза на портрет, висевший против него, — сходство было
разительное; он невольно вздрогнул и обернулся; ему показалось, что
дверь, ведущая в пустую гостиную, заскрипела; глаза его не могли
оторваться от двери… Когда дверь отворилась настежь, в ней показалась
фигура в полосатом халате и туфлях; то был седой сгорбленный
старичок…»
Не тот же ли это старик, что владел таинственным особняком на берегу Невы?

    …Тихий дом
    Казался пуст; 
    но жил хозяин в нем,
    Старик худой и 
    с виду величавый,
    Озлобленный на новый век 
    и нравы…
    Имел он дочь 
    четырнадцати лет;
    Но с ней видался редко; 
    за обед
    Она являлась в фартучке, 
    с мадамой;
    Сидела чинно 
    и держалась прямо…

Это
юное существо находится в полной власти могущественного старика, как и
«женщина-ангел» в «Штоссе», и так же подавляет ее эта власть и вся
атмосфера величавых покоев.
Рассказ о барышне, которую пугает пышный
дворец со «стариками в звездбх и бриллиантах», с «портретами гордых
бар», приводит на память реальные впечатления молоденькой фрейлины,
попавшей «из бедной деревушки на самом юге России… в палаты царей
русских на самый север»5. Ее очень любил слушать герой «Баденского
романа» Киселев (фамилия столь же условная, как и фамилия самой
повествовательницы — Чагранова). «Но на сегодня довольно. А почему Вы
хотите всё знать о моем прошлом?» — «Ах, Александра Осиповна, мне это
нужно, я вживаюсь в Ваше прошлое, хочу прожить с Вами это славное
детское прошлое»6. И «г-жа Чагранова» рассказывает «Киселеву» о своем
прошлом на протяжении всего «Баденского романа», заодно знакомя читателя
с характером, взглядами, деталями биографии собеседника. Лермонтоведу,
внимательно изучающему это неторопливое и полное знаменательных деталей
повествование, очень скоро становится ясно, что собеседником «г-жи
Чаграновой» являлся вовсе не Киселев, а человек, хорошо знакомый и
рассказчице, и читателю: Лермонтов… 
Давно мне не давало покоя
недоумение: почему о Жуковском, Пушкине, Гоголе Смирнова написала в
70-е годы целые очерки, а о Лермонтове — ничего, кроме коротких
безличных упоминаний? Лермонтов был яркой, богатой личностью.
Единственная встреча с ним давала многим его современникам материал для
обстоятельного рассказа, а тут — постоянное общение на протяжении двух с
половиной лет, и ни слова! Даже упоминание о том, как Лермонтов записал
в альбом Александры Осиповны послание «А.О.Смирновой», не содержит и
намека на общение: оказывается, это произошло в отсутствие хозяйки. Но,
думаю, и такого признания мы бы не услышали от умудренной жизнью
Александры Осиповны, не будь послание общеизвестным (опубликовано с ее
разрешения — правда, без первой, наиболее интимной строфы — в 1840 году в
«Отечественных записках»)…
М.Ю.Лермонтов и «женщина-ангел»
познакомились у Карамзиных — видимо, в сентябре 1838 года. Лермонтовский
Лейб-гвардейский Гусарский полк стоял в Царском Селе, где проводили
лето и раннюю осень многие петербуржцы. В конце августа 1838 года уже
знаменитый поэт был представлен вдове Н.М.Карамзина Екатерине Андреевне,
в доме которой, как уже говорилось, Смирнова-Россет бывала почти
ежедневно. 28 октября Лермонтов читал, уже на петербургской квартире
Карамзиных, своего «Демона». Это событие, кажется мне, и стало
определяющим в их отношениях. Читал Михаил Юрьевич прекрасно, к тому же
обладал сильным красивым баритоном (пел не только романсы, но и оперные
партии). Можно представить себе впечатление от чтения монологов
Демона… самим Демоном. Многие женщины теряли голову. «Погибла» вместе с
лермонтовской Тамарой и Александра. К тому времени она была уже почти
семь лет замужем, имела двоих детей… Благоразумная женщина в подобной
ситуации смирилась бы, подавила в себе первую в ее жизни по-настоящему
«бурную и жадную» страсть («Штосс»), — но Александрина благоразумной не
была…
Итак, Александра Осиповна часто встречается с Лермонтовым у
Карамзиных, нередко принимает его и у себя; муж не замечает ни их
влюбленности, ни каких-либо выдающихся качеств в госте. А они между тем
ведут такие, например, разговоры:
» — До сих пор я никогда не любила, как любят в романах.
— А как любят в романах? Я никогда их не читаю.
— Ну, умирая от счастья и страдания.
Он на меня посмотрел с неизъяснимым чувством, и слеза почти брызнула из глаз его».
»
— Позвольте мне просить Вас прийти ко мне на чай накануне моего
отъезда, я буду спать там еще только один день. Это будет такое великое
счастье, комната станет святилищем всех добродетелей, искренности,
целомудрия, самого чистого и пленительного настроения. Обещайте прийти!
— Конечно, дорогой <…>, в этом нет ничего особенного, ибо я бывала у Бакура и Голицына».
» — Как можно так мало церемониться со своей женой, это меня оскорбляет за Вас. 
— А я в восторге, потому что это избавляет меня и от его общества, и от еще более ужасной его близости».
Скрыть
встречи было невозможно, и влюбленные подчеркивали светски-прохладный
характер своих отношений. Пример такого камуфляжа — первая глава
«Штосса», где героиня зевает в присутствии собеседника, а он не находит
нужным отвечать на ее вопросы, думая о своем и «уставя глаза
безотчетливо» на ее «беломраморные плечи». Александрина на случай
нескромных вопросов имела наготове объяснения типа вошедших в «Баденский
роман»: «Я была почти всегда окружена мужчинами: Жуковский, Вяземский,
Пушкин, Плетнев, несколько иностранцев…»7
Обратим внимание, что
среди перечисленных имен опять-таки нет Лермонтова, хотя мы располагаем
множеством свидетельств об их постоянном общении, в частности
свидетельством троюродного брата и младшего друга Лермонтова Акима
Шан-Гирея: «По возвращении в Петербург (из первой ссылки. — Л.Б.)
Лермонтов стал чаще ездить в свет, но [наи]более дружеский прием находил
в доме у Карамзиных, у г-жи Смирновой и князя Одоевского»8. Да и
вышеупомянутая запись Смирновой о появлении в ее альбоме лермонтовского
послания наводит на размышления: «Альбом был всегда на столике в моем
салоне. Он пришел однажды утром, не застал меня, поднялся, открыл альбом
и написал эти стихи»9. Подняться в гостиную в отсутствие хозяйки может
лишь человек, дружески принятый в доме, — так почему же о нем говорится
столь безлико?
Принято считать, что самым горячим увлечением
Александры Осиповны был секретарь русского посольства во Франции Николай
Димитриевич Киселев (1800-1869). Н.Д.Киселев — приятель Н.М.Языкова
дерптских лет, впоследствии — посол во Франции и Италии. Он являлся
дальним родственником мужа Александры Осиповны и одновременно с семьей
Смирновых проводил лето 1836 года в Баден-Бадене; затем, возможно,
изредка встречался с ними в Париже, где Смирновы жили с осени 1836-го до
весны 1837 года. Представление о бурном романе между ним и
Александриной внушено исследователям самой А.О.Смирновой и фактами не
подтверждается. В Баден-Бадене она находилась на последних месяцах
беременности (не до романов!), а в Париже ее частым гостем был не
Киселев, а Андрей Карамзин, оставивший весьма нелестный «парижский
портрет» Киселева: 
«Посольская молодежь с утра играет в клубах и
возится с дрянными любовницами, которых бы я даром не взял, ничего не
читает — от всего отстала и, живя в Париже, закоснела, как в глуши
саратовской, — таков, между прочим, умница Киселев»10. Этой
характеристике ни в коей мере не соответствует собеседник мемуаристки в
«Баденском романе» — внимательный, чуткий, великодушный, предпочитающий
ее общество любому другому.
Еще раз повторю, что «Баденский роман» —
не мемуары в буквальном смысле, а литературно-художественное
произведение, хотя и опирающееся на впечатления от реальной жизни.
А.О.Смирнова-Россет и не претендует на фактическую достоверность,
стремясь к достоверности исключительно психологической. По существу,
«Баденский роман» писался ею главным образом для самой себя — с целью
заново пережить впечатления цветущей молодости. При этом многое
зашифровывается, но ключ к шифру лежит на виду — стоит только
внимательно вчитаться.
Истинного героя «Баденского романа» объединяет
с героем литературным, Киселевым, не сходство натур, а сходство
обстоятельств, в которых находилась сама Александра Осиповна: при
общении и с тем и с другим она была беременна (в Баден-Бадене — летом
1836 года, а в Царском Селе и Петербурге — осенью 1839 года и зимой
1839-1840 годов). Нуждаясь в спокойствии и заботе, она ничего этого не
получала от мужа: на курорте тот постоянно пропадал в казино, а в
Петербурге — на службе и в мужских компаниях. Ее собеседник говорит об
этом в «Баденском романе»: «Мужья всегда таковы: едва женившись, вместо
того чтобы создать для своих жен дружеский круг, они сохраняют свои
холостяцкие привычки, по вечерам отсутствуют, мадам скучает, ее можно
найти в обществе своей лампы, а в один прекрасный день — прощай,
здравствуй, — мадам, чтобы не скучать, берет себе друга…»11
Именно
так было в Баден-Бадене перед рождением Сони, в Царском Селе и
Петербурге перед рождением Нади. Видимо, это и побудило мемуаристку
использовать фамилию «Киселев» в своих искренних, взволнованных
рассказах-воспоминаниях о совершенно другом человеке, уже давно
покинувшем белый свет. Она вспоминает счастливые минуты душевной
близости, неистощимые шутки, мечты о совместной жизни где-нибудь в
далекой усадьбе — и меньше всего заботится о хронологии. «Будем же, моя
возлюбленная, строить воздушные замки. Там будет пианино и вся твоя
музыка, твои любимые картины; я снова возьмусь за рисование пейзажей
<…>. Наши дети, Александрина, Боже, какое счастье; я люблю твоих
<…>, потому что они — твоя плоть и кровь, как же буду любить
тех, кто будут твоя и моя кровь, смешавшиеся в чистом и целомудренном
объятии; это будут ангелы»12. «Знаете ли, мой драгоценный друг (во время
прогулки. — Л.Б.), что Вы очень сильно опираетесь на мою руку, а Ваша
походка день ото дня становится тяжелее; какое счастье, если Вам удастся
родить во время моего пребывания здесь и это будет при мне»13.
Счастья
не случилось: заботливый друг Александрины был отправлен на Кавказ в
начале мая 1840 года, а ребенок — дочь с многозначительным именем
Надежда — родился в конце мая. Вспомним в связи с этим стихотворение
«Ребенку» (1840):

    О грезах юности 
    томим воспоминаньем,
    С отрадой тайною и 
    тайным содроганьем,
    Прекрасное дитя, 
    я на тебя смотрю…
    О, если б знало ты, 
    как я тебя люблю!..

Лермонтоведы
склонны относить это стихотворение к дочери Варвары Александровны
Лопухиной, ориентируясь прежде всего на первую строку. Да, в 1831-1832
годах юный поэт испытывал к Вареньке горячее чувство. Однако ничто не
мешает в строке о грезах юности видеть совсем иной смысл: Лермонтов в
отрочестве мог мечтать о браке и детях, о семье, каковой был лишен с
детства; отказаться от этих грез его, вероятно, побудил трагический
пример Пушкина: творец уязвим, если он не одинок. Стихи и проза
1840-1841 годов показывают, что к тому времени Варенька Лопухина больше
не занимает Лермонтова; фактическое прощание с нею — сцена гибели коня в
«Княжне Мери» (1839). Многие места в его стихах, предположительно
относимые литературоведами к В.А.Лопухиной, никак нельзя связать с нею;
наиболее показательный пример — строка из второй строфы «Валерика»:
«Душою мы друг другу чужды». Отношения поэта с Варенькой были
светло-гармоничными, чего не скажешь об отношениях с Александриной,
натурой противоречивой и порой «чуждой» Лермонтову из-за своей
принадлежности ко Двору.
В 1839-1840 годах Михаил Юрьевич часто видел
детей А.О.Смирновой-Россет, бывая у нее в доме в Царском Селе и
Петербурге. В 1840 году, до отъезда поэта во вторую ссылку (самое начало
мая), детей у Александры Осиповны было двое: Ольга (родилась в 1834
году; ее сестра-близнец Александра скончалась в 1837 году) и Софья
(родилась в 1836 году). Младшая дочь Надежда появилась на свет после
отъезда Лермонтова. Полное любви и боли послание могло быть обращено к
шестилетней Оле или к четырехлетней Соне, а могло — и к своему будущему
ребенку.
Не лишено вероятия следующее предположение. Остановившись по
дороге на Кавказ в Москве, Лермонтов отказался ехать дальше с другом и
родственником Алексеем Столыпиным (Монго) и стал дожидаться сослуживца
по Лейб-гвардии Гусарскому полку Александра Реми, надеясь от него узнать
последние новости из Царского Села, куда уже переехала на лето
Александрина. Тогда он и написал стихотворение «Ребенку».
Из
«Баденского романа» известно, что Александра Осиповна имела обыкновение
молиться по вечерам вместе с детьми — отсюда тема молитвы в
стихотворении. Понятно и обращение к ребенку (не к мальчику или
девочке): кто родится, отец еще не знает. Есть и другие аргументы.
Например, в 40-х годах, когда Н.В.Гоголь стал духовным наставником
А.О.Смирновой-Россет, в центре их переписки неизменно оказывалась
Наденька (а не кто-либо иной из детей Александры Осиповны), растущая без
отца, точнее — при чужом отце.
Но главное даже не в логических
аргументах, а в том, что очень уж многое в диалогах «Баденского романа»
ассоциируется с Лермонтовым. Это и раннее сиротство, и мечты о жизни в
тихой усадьбе вдали от столичной суеты (неуместные в устах дипломата
Киселева, которого ждет служба в столицах Франции и Италии), и интерес к
старинным народным обычаям, к народной лексике, забытой в
космополитичном Петербурге, и пренебрежительное отношение к
посленаполеоновской Франции (вспомним стихотворение Лермонтова
«Последнее новоселье»), также не согласующееся с обликом дипломата —
сотрудника русского посольства в Париже. Понятны ревнивые реплики
героини по поводу увлечения собеседника «черными глазами»: «Black Eyes» —
Екатерина Сушкова, и Александрина не могла не знать о ней, поскольку
дружила с двоюродной сестрой Сушковой Е.П.Ростопчиной.
Разгадав шифр
мемуаров А.О.Смирновой, попытаемся определить ту «молитву чэдную», о
которой говорит Лермонтов в стихотворении 1839 года: «В минуту жизни
трудную, // Теснится ль в сердце грусть, // Одну молитву чудную //
Твержу я наизусть…». Вот фрагмент из «Баденского романа»:
» — На сегодня, кажется, довольно (рассказов о прошлой жизни. — Л.Б.). Пойдем к детям, а потом я прочту некоторые молитвы.
Я
села с книгой, а он стал на колени (перед иконой. — Л.Б.)… Его
особенно поразила молитва Иоанна Златоуста. После молитвы он обернулся
ко мне, лицо его обливалось слезами…»14
Итак, это молитва,
во-первых, вечерняя, во-вторых — Иоанна Златоуста. Речь скорее всего
идет о молитве, начинающейся словами: «Господи, не лиши мене небесных
Твоих благ. Господи, избави мя вечных мук…» 
Если собеседник
«г-жи Чаграновой» — Лермонтов и стихотворение «Ребенку» атрибутировано
мною правильно, то становятся понятными и необычайная заботливость
молодого человека по отношению к замужней беременной женщине, и его
обостренный интерес к другим ее детям, к теме детей вообще, и краска
стыда на лицах обоих при появлении посторонних — то есть все то, что с
«Киселевым» выглядело бы просто абсурдным: с какой стати молодой
родственник мужа проводит столько времени с его беременной женой,
выспрашивает о малейших деталях ее прошлого, мечтает о совместном
деревенском уединении? Как абсурд и восприняли «Биографию Александры
Осиповны Чаграновой» ее дети — и чуть не уничтожили архив матери, сочтя
многочисленные «нелепости» результатом ее душевного заболевания. Между
тем Александра Осиповна не только в мельчайших подробностях помнила свои
встречи с любимым — ее умственных сил хватило и на то, чтобы тщательно
зашифровывать свои воспоминания.
Была ли у Александрины возможность
скрыть свою тайну? Едва ли. Столь близкий ко Двору человек, как
А.О.Смирнова-Россет, наверняка находился под постоянным наблюдением. О
степени же близости Александры Осиповны к царскому семейству можно
судить хотя бы по следующему отрывку:
» — Будь я императрица (говорит
ей одна из великосветских собеседниц. — Л.Б.), я бы никогда ни на
секунду не отпускала Вас от себя.
— Но она тоже очень любит мою
болтовню, и император также, они хохочут, когда я рассказываю про мои со
Стефани (фрейлиной — княжной Стефанией Радзивилл. — Л.Б.) глупости в
Зимнем дворце и даже шалости в институте. Я бываю там почти каждый
вечер; так как я очень хорошо читаю, то занимаю их чтением. Я езжу в
Петергоф зимой на неделю, когда бывает годовщина кончины короля
Прусского. Император работает, а я ему читаю какой-нибудь роман или
мемуары»15. Недаром попытка Смирновой-Россет спасти Лермонтова от ссылки
на Кавказ в 1840 году не имела успеха: император не желал уступать
бывшую любимую фрейлину молодому гвардейцу-сердцееду, которым после
выхода «Героя нашего времени» заинтересовалась даже императрица.
Стала
ли тайна Александрины известна при Дворе по доносам слуг или сама она
неосторожно разоткровенничалась с близкой подругой — дочерью царя Марией
Николаевной, — так или иначе, но с начала 1840-х годов наблюдается
всплеск интриг вокруг поэта, причем главным его недоброжелателем
становится именно Мария Николаевна.
Стараясь оградить Александрину от
толков, Лермонтов пишет стихи о своей страсти к ней в чужие альбомы,
никак не намекая на адресата своих посланий. Так, в 1841 году он
записывает в альбом фрейлины М.Бартеневой стихотворение «Любовь
мертвеца» (вольный перевод с французского). В том же 1841 году
«безадресно» заносит в альбом, подаренный ему В.Ф.Одоевским,
стихотворение «Они любили друг друга так долго и нежно…» Имя адресата
этих, да и многих других шедевров любовной лирики Лермонтова 1839-1841
годов так и останется загадкой, если не принять во внимание то
совершенно исключительное место, которое занимала в жизни поэта
Александра Осиповна Смирнова-Россет.
Придворный мир опутал Александру
Россет, и в 30 лет остававшуюся «шаловливой девочкой», — опутал
золотыми цепями так, что освободить ее оказалось невозможно. Ее верный
рыцарь погиб, успев написать лишь три главы романа о своей «утренней
звезде», «женщине-ангеле». Она осталась одна со своей тайной. 
А
Надежда Николаевна Смирнова (Надежда Михайловна Лермонтова, о чем она,
по всей вероятности, так и не догадалась, несмотря на прозрачные намеки в
автобиографическом романе матери) вышла замуж за англичанина, родила
сына Артура; фамилия его по отцу — Соррен. Последние годы жизни
Смирнова-Соррен провела в Москве, на Пресне (умерла в 1899 году). 
После
ее смерти Артур переписывался с жившим тогда в Париже русским
коллекционером А.Ф.Онегиным и, в частности, сообщил, что уничтожил
кое-какие бумаги, «не желая их уступать Бартеневу». К П.И.Бартеневу
плохо относилась и сама Александра Осиповна, имела с ним дело скрепя
сердце, между тем как он проявлял настойчивый интерес к ее мемуарам,
обращенным к ней письмам «знаменитостей», желая издать их в своем
журнале «Русский архив». Мы поймем ее, если учтем, что «хрестоматийное
лермонтовское» «Прощай, немытая Россия…» сочинено Бартеневым и
является сатирическим перепевом пушкинского «Прощай, свободная
стихия…» (убедительных публикаций об этом было уже достаточно, чтобы
больше не включать стихотворение в состав лермонтовских текстов).
Судьба
Артура Соррена, внука Лермонтова по прямой линии, явно неизвестна и
С.В.Житомирской, подготовившей к изданию книгу А.О.Смирновой-Россет и
затратившей колоссальный труд на систематизацию ее автобиографических
записок: кроме фамилии, имени и первой буквы отчества («В»), Житомирская
никаких данных о нем не приводит. 
Будем надеяться, что впереди нас ждут новые находки, уточнения, отклики.

    1Переписка Н.В.Гоголя. В 2-х тт. М., 1988. Т.2. С.161.
    2Смирнова-Россет А.О. Дневник. Воспоминания. М., 1989. С.284.
    3Вяземский П.А. Старая записная книжка. Л., 1929. С.158-160.
    4Лермонтов
    поначалу хотел писать об этом салоне, имея в виду в качестве хозяина
    В.А.Соллогуба: «Был музыкальный вечер у графа С.», — что заставляет
    отнести эту запись к самому началу 1840 года, ибо в марте 1840-го вышел в
    свет роман-пасквиль Соллогуба «Большой свет» (написанный по заказу
    великой княгини Марии Николаевны), после чего имя «ядовитого клеветника»
    уже не могло появиться в рабочей тетради поэта. Да и происходили
    музыкальные вечера, собственно, не у Соллогуба, а у Виельгорских, в чьем
    доме поселился Соллогуб после женитьбы (13 ноября 1840 г.) на дочери
    Михаила Виельгорского Суфии; она-то и была хозяйкой музыкального салона —
    недаром в наброске сюжета сказано: «У дамы». Заменять лермонтовское
    сокращение «У граф. В…» на «У графа В…» неправомерно и по этой
    причине, и потому, что точку вместо гласной буквы никто не ставит. —
    Л.Б. 
    5Смирнова-Россет А.О. Указ. соч. С.391.
    6Там же. С.384.
    7Там же. С.255.
    8М.Ю.Лермонтов в воспоминаниях современников. М., 1972. С.43.
    9Смирнова-Россет А.О. Указ. соч. С.291.
    10Там же. С.600.
    11Там же. С.255.
    12Там же. С.410.
    13Там же. С.452.
    14Там же. С.314.
    15Там же. С.235.