Поиск

Деревенские нищие

Деревенские нищие

Деревенские нищие


Я родился в деревне Бегичевке на границе двух
губерний — Рязанской и Тульской. Здесь прожил безвыездно (за
исключением нескольких поездок с матерью к бабушке в Москву) десять лет.
Годы эти оставили в моей памяти столько впечатлений, что о них я сумел
написать десятки страниц…
В возрасте не более пяти лет от роду меня
очень интересовали нищие, часто приходившие в наш дом просить
милостыню, в праздники их было особенно много. «Вон сколько побирушек
нашло!» — бывало, скажет моя няня, и я подходил к окну посмотреть: все
ли знакомые пришли, есть ли еще какие-нибудь новые. В детской моей
голове всегда возникал вопрос — какая причина привела этих людей просить
милостыню. Я знал, что в деревне живут люди бедные, но не нищие. У
Якова Егоровича был кирпичный дом, крытый железом, а у Григория — хуже,
это нормально — так же, как у Нечаева в Палибино был дворец, а у нас в
Бегичевке — одноэтажный дом. Но никого в деревне мы не знали из
крестьян, ходящих просить милостыню. Нищие были из других деревень, и я
не имел понятия, где их дом и откуда они приходят к нам. Только разве
старик шорник, я знал, приходил из Озерок, что в двух или трех верстах
от нашей Бегичевки. Бывало, с няней заговоришь о нищих, а она не хочет
рассказывать: «Для чего тебе нужно знать? Побирушки они и только». Я
успокаивался, считая, что они всю жизнь так и были нищими. Но взрослея,
начал понимать, что няня говорит неправду. Мне было грустно смотреть на
нищих, я к ним привык и с радостью подавал им медные деньги, которые мне
давала мама для этих целей.
Нищие времен моего детства не имеют
ничего общего с современными городскими нищими. Денег они собирали
немного, только сердобольные богатые люди подадут копеечку, а крестьяне
если подадут, то кусок хлеба, а то и просто скажут: «Иди, Бог поможет». К
нам нищих много приходило, моя мать их любила и жалела. Пустыми они от
нас не уходили. Летом мы выбегали на улицу и раздавали милостыню, а
зимой завертывали деньги в бумажку и кидали в форточку. Многих я
запомнил на всю жизнь.

Старик шорник

Шорников
в России ценили, они были нужны всем, у кого были лошади, помещикам в
первую очередь. Старик шорник (имени его я не знал) стал нищим после
того, как потерял зрение по старости. Он был севастопольским героем,
носил на груди серебряную георгиевскую медаль, ходил на деревяшке с
костылем. Жил он неподалеку от нас в Донских Озерках, один или еще с
кем-то — не знаю. Это был мой любимый нищий, он знал, что мой День
ангела 5 июля, и в этот день всегда первый появлялся у нас.
…Я
выбегаю на парадный балкон и смотрю на дорогу вдоль берега Дона, откуда
уже тянется вереница нищих, знающих, что сегодня у нас праздник. У меня в
руках — кошелек с медяками, а в среднем кармашке серебряный гривенник
для старика шорника. «Спасибо, дорогой, да хранит тебя Христос, с
Ангелом тебя!» Я раздаю мелочь — всем по пятаку, только старику —
гривенник. А потом отгоняю дворовых собак, они, хоть и привыкли к нищим,
все равно лают.

Ванюшка

Этот
побирушка в моей памяти остался не как нищий, а как дворовый мальчик в
нашей усадьбе. Было ему тогда лет двенадцать. Позже, лет пятнадцати, он
уже был поваренком — помощником нашего повара Андрея Алексеевича
Васильева. Мать моя, всегда жалевшая нищих, пожалела и мальчика сироту
Ванюшку, ходившего просить Христа ради не то со своей бабкой, не то с
какой-то чужой старухой. Когда он пришел в очередной раз, моя мать
оставила его при доме и послала к управляющему имением Ивану Семеновичу.
Его отправили в баню, одели и обули, и Ванюшка стал служить при доме,
делая все, что ему прикажут: носил дрова, топил печи. Заметив его
смышленость и усердие, повар Андрей Алексеевич попросил мою мать отдать
мальчика ему в помощники. Так Ванюшка стал поваренком. Когда Андрей
Алексеевич был призван в армию в первую мировую войну, поваром стал
старик Алексей Иванович, Ванюшка оставался при нем.
После революции
наша семья покинула Бегичевку. Куда девался Ванюшка, не помню, ему в ту
пору было около восемнадцати лет. В 1926 году я встретился с Андреем
Алексеевичем, который служил в то время старшим поваром в больнице имени
Семашко. От него я узнал о судьбе Ванюшки.
— Вот, Сережа, кем теперь стал наш поваренок!
— Кем же?

Заведующий культотделом профсоюза Нарпита. Живет в Москве. Интересно,
откуда он культуры набрался? Надо полагать, от мамы твоей, Сережа, она
ему разные книги давала читать.
В 1927 году я встретил и самого
Ванюшку — товарища Потапова. Маму мою он вспоминал с благодарностью.
Моему брату Михаилу даже помог устроиться на работу.

Чегодай и Баба-Яга

Настоящих имен этих двух нищих я не знаю, ни от кого не слышал о том, что привело их стать нищими.
Чегодай
(вероятно, Чегодаев?) был средних лет мужчина, рыжеватый, с небольшой
бородкой, всегда молчаливый, одет был в лохмотья и лапти, опирался на
суковатую палку. Когда ему подавали милостыню, не произнося ни слова,
кланялся и крестился. Впечатление было, что он глухонемой. Он был частым
посетителем, ему сочувствовали и охотно подавали.
Старая, хмурая, со
злым лицом нищенка по прозвищу Баба-Яга приходила всегда обособленно от
других нищих, казалось, что она их презирает и не желает иметь с ними
ничего общего. Однажды Баба-Яга пришла в плохую погоду, и моя мать,
открыв парадную дверь, позвала старуху войти в переднюю, где стояло
высокое трюмо. Окинув взглядом помещение, Баба-Яга увидела свое
отражение в зеркале и, приняв его за живого человека, грозя кулаком,
крикнула:
— А тебе чего тут надо? Тебя барыня не звала!
— Это зеркало, никого тут нет, кроме тебя, — говорит ей мама.
Однако старуха так до конца и не успокоилась…

Семен Курочкин

Он
был выездным кучером нашей соседки, богатой помещицы Марии Степановны
Бегичевой. Тогда он лихо правил тройкой вороных лошадей, запряженных в
карету, был одет в новую синюю поддевку с кушаком, в картузе, а зимой — в
меховой шапке. Я любил смотреть, как тройка, звеня бубенцами,
подъезжала к парадному подъезду бегичевского дома.
Беда пришла не
сразу. Семен смолоду был не прочь выпить стакан водки, который ему
всегда подносили при возвращении домой, а может быть, и по дороге в
каком-нибудь трактире на постоялом дворе. Он не удерживал себя от
выпивки, и однажды лошади повезли карету невесть куда. За что-то
зацепили, рванули, кучер свалился с козел, а экипаж поломался. Семена
перевели в конюхи, утешением для него служила все та же водка, денег
платили меньше, пришлось тащить в кабак сначала сапоги, шапку, потом —
все подряд. Остался Семен в лохмотьях и старых лаптях. А потом пошел
вместе с «настоящими» нищими просить Христа ради. Мама его жалела,
подавала ему, но всегда убеждала прекратить пьянство. Он обещал, но не
бросил. Был один момент протрезвления, я запомнил его. Семен заменял
временно заболевшего кучера, снова облачился в кучерскую форму, с
гордостью правил тройкой. Сколько времени это продолжалось, не помню, но
потом произошла такая сцена. У окна нашей детской комнаты появляется
давно знакомый Семен Курочкин. Одет плохо, густые волосы всклокочены.
Кланяется, крестится. Мама спрашивает:
— Семен, ты что, зачем?
— Ольга Ивановна, не откажите двугривенник — долг отдать соседу Федору.
— Семен, мне не жаль двугривенного, но ведь пропьешь.
— Вот крест Вам (крестится). Ей-Богу, не пропью, совесть берет перед Федькой, надо долг отдать! 
— Возьми, а завтра приходи на конюшню, там Якову Григорьевичу надо помочь.
— Приду, приду, не сумлевайтесь, хранит Вас Христос!
Сцена
эта происходила, когда мне было едва семь лет, сейчас мне девяносто
один, но я вижу всклокоченную голову Семена Курочкина, его потное лицо и
благодарный взгляд.
Что дальше? Дальше война, потом революция, мы
уехали навсегда из Бегичевки. Я не знаю, что стало с этим нищим. Может
быть, он погиб на войне, а может быть, спился и умер в нищете…

Мануливна

По
значимости для себя я считал Мануливку (Мануиловну) следующей за
стариком шорником. Ее более всего почитала моя мать, даже няня моя
относилась к ней терпимо. Она, по сути, была не просто нищей, а
богомолкой, собирающей милостыню на хождение ко Святым местам. С палкой и
мешком за спиной она с наступлением весны уходила на богомолье. Трижды,
по ее словам, ходила в Святую Землю, бывала в Киево-Печерской лавре и
во всех ближайших монастырях. Мама любила с ней беседовать, угощать чаем
и говорила, что при этом вспоминает княжну Марью из «Войны и мира» с ее
Божьими людьми. Как я помню, Мануливна была не старой, вполне еще
бодрой и крепкой женщиной с приятным кротким лицом. Одета бедно, но не в
лохмотья, как обычные нищие. Приходила она обычно поздней осенью и
зимой. Летом она была на богомолье.
Август, 1998 год