Поиск

Валерий Васильевич Королев

Валерий Васильевич Королев

Валерий Васильевич Королев


В мае этого года исполнилось пять лет, как ушел из жизни писатель Валерий Васильевич Королев. Ему было бы сейчас всего 55 лет…
Валерий
Королев сам публиковался у нас, присылал к нам из Коломны, где жил и
работал, талантливых авторов, принимал участие в популяризации и
распространении тогда еще совсем молодого «Московского журнала»,
организовал поездку редакции в Коломну…
Сегодня, отдавая дань
памяти друга, мы публикуем его рассказ, а также фрагменты воспоминаний о
нем его собрата по литературному цеху Сергея Леонидовича Николаева.

Литературное братство

Впервые
я увидел его в марте 1982 года. Помню эту встречу очень отчетливо. Я
сидел в отделе литературы «Сельской молодежи». Вместе с новым редактором
Мишей Поздняевым мы вычитывали гранки моего рассказа. Напротив нас за
своим столом трудился над рукописями заведующий отделом Вадим Черняк.
Вдруг отворилась дверь… и на пороге появился бородатый человек в серых
брюках и курточке, с сумкой через плечо. Под курткой — запомнил я —
была голубая рубашка. Запомнил я это потому, что цвет рубашки совпадал с
цветом его глаз — голубых-голубых, как небо весною.
— А, здравствуй, Валера, — махнул рукой Черняк. — Заходи…

Здравствуйте, — шагнул Валера через порог, однако, дойдя до середины
комнаты, почему-то остановился. — Меня Попцов прислал вычитать гранки…
Но вы… — Валера выразительно взглянул на нас с Мишей, — я вижу,
заняты… Зайду попозже…
Валера хотел уже развернуться и уйти, однако Черняк решительным жестом остановил его:

Постой, Валер… Коли уж ты пришел, я тебя познакомлю с нашим новым
редактором. Миш, — теперь Черняк обратился уже к Поздняеву, — это
Валерий Королев, наш постоянный автор… Печатался у нас уже несколько
раз. Так что прошу любить и жаловать. И оказывать всяческое
содействие…
Все это время я смотрел на стоящего, как на сцене,
посреди комнаты Королева и пытался понять, что же изменилось здесь с его
появлением. Светящиеся голубым светом глаза, скрытая в бороде улыбка…
Это все видимое, что можно было заметить и объяснить… Но было и еще
что-то в нем, что было и труднее заметить и сложнее объяснить. Но
почему-то хотелось, чтобы он дольше не уходил, чтобы касался тебя свет
его голубых глаз, чтобы озаряла наше суетливое бытие его несуетливая,
мудрая улыбка…
Потом, когда его не стало, я, восполняя
образовавшуюся в моем мире пустоту, часто говорил о Валере с теми, кто
его знал, выспрашивал о том, что они запомнили, что поразило их. И все,
кого я ни спрашивал, в один голос говорили одно и то же: «Он словно
приносил собой радость».
Наш общий друг Олег Моржавин так рассказал о
своем восприятии Валеры: «Он был таким человеком, который, отнюдь не
желая нравиться, сразу же, с первых минут знакомства вызывал у
большинства людей искреннюю симпатию. Он входил в комнату, улыбаясь
мягко и добро, и казенный кабинет наполнялся светом. Очеловечивался! И
тебе, в каком бы состоянии ты ни находился, сразу становилось легко и
хорошо рядом с этим гостем».
Однако вернемся в 1982 год, в отдел
литературы «Сельской молодежи». Вадим закончил свою лестную для Валеры
речь, Миша Поздняев выслушал ее и склонил в приветствии голову, Валера
также ответил ему поклоном, развернулся и вышел. И снова зашуршали
страницы, опять пошла прежняя жизнь, но в памяти моей осталось ощущение
неожиданной радости, и имя запечатлелось — Валерий Королев…
Судьбе
угодно было свести нас ближе — и через месяц или два (теперь уже не
вспомнить), придя однажды в журнал «Юность» и будучи отправленным в
голубой зал «подождать», я снова увидел Валеру. Сидел он за длинным
полированным столом, пред ним лежала раскрытая рукопись, поза была
задумчиво-сосредоточенной. Чтобы не помешать работающему человеку, я
прошагал мимо него и уселся в кресло.
Но тут Валера оторвался от рукописи и, посмотрев на меня, произнес:
— А я вас помню. По «Сельской молодежи»…
— Я вас тоже.
— Валерий, — протянул он мне руку.
— Сергей, — представился я.
Я
подсел к нему ближе, и мы разговорились. Оказалось, что живет он в
Коломне, что пишет давно (еще с армии), что публиковался уже несколько
раз — в «Литературной России», в «Студенческом меридиане», в «Сельской
молодежи», где скоро, в пятом номере, у него выйдет еще один рассказ. У
меня в этом номере тоже шел рассказ. То, что теперь мы будем соседями по
журнальной книжке, еще более сблизило нас. Мы даже не заметили, как
перешли на «ты».
— Знаешь, — сказал Валера на прощанье, — давай
обменяемся адресами. Мне очень одиноко в моей Коломне. Кроме жены,
некому и показать свои вещи, не с кем поделиться… Я бы читал твое, ты —
мое. Говорили б друг другу правду… А то иногда ведь и сам не
понимаешь, что написал…
Я согласился. С тем и расстались. Я был,
конечно же, рад знакомству. Но все-таки думал, что ничего из этого не
выйдет. Как часто обмениваемся мы с людьми телефонами и адресами, но не
проходит и месяца, а уже и вспомнить не можем, чья фамилия записана на
помятом листке бумаги.
Однако на сей раз все вышло по-иному. Не
прошло и двух недель, как у меня на работе зазвонил телефон. Подняв
трубку, услыхал знакомый голос:
— Я в Москве… Можно к тебе прийти?
— Конечно, — ответил я. — Ставлю чайник…
Мы
с моим университетским другом Олегом Моржавиным работали тогда
неподалеку от Смоленской площади, в полутемном подвальчике в
Мало-Каковинском переулке — преподавали гражданскую оборону. Спустившись
по лестнице в наши апартаменты, окинув взглядом увешанные плакатами
стены, взглянувши в мутное от пыли окно, Валера улыбнулся:
— Славно, однако, вы здесь устроились. Вот бы и мне найти в Коломне такую конторку…
Потом мы пили чай и говорили. Олега Валерий принял сразу, да и Олег, который нелегко сходится с людьми, полюбил его тоже.
В папке, которую Валера привез с собой, было около десятка рассказов.
— К следующему моему приезду прочтите, пожалуйста, — попросил он перед уходом.
Так и повелось: мы читали Валерины произведения, он — наши. Почти в каждый приезд привозил он с собою папку с новою вещью: 
«Читайте…» А приезжая в следующий раз, говорил: «Ну, а теперь бейте…»
Но
«били» мы его редко. Начиная с композиции, особенно в рассказах, и
кончая стилем, все у него было «на месте». Однако и критики, порою
разгромной, Валере приходилось выслушивать от нас немало. После
подробного устного разбора я и Олег отдавали ему «на память» свои
записанные «рецензии». Копия одной из них — на повесть «Большая вода» —
сохранилась у меня. Здесь целая страница — жесткий нелицеприятный
критический разбор. После такого разбора иные литераторы вовсе перестают
здороваться. Однако Валера в этом отношении был человек особый.
Вспоминает Олег Моржавин:
«Многие пишущие очень болезненно переживают
критику и свои провалы. У Валеры этого не было и в помине. «Ну, не
совсем глупость получилась?» — спрашивал он об очередном своем
произведении, мягко улыбаясь в бороду. И выслушивал все, иногда весьма
неприятное, совершенно спокойно и добро. Чувствовалось: спокойствие его
не показное. Мне кажется, чисто писательское честолюбие, требующее
похвал и так далее, у него отсутствовало. Он почти никогда не спорил о
достоинствах или недостатках своих вещей. Иногда что-то переделывал или
дорабатывал в соответствии с рекомендациями, но чаще не менял ничего, и я
удивлялся этому: вроде бы все ему доказал и он согласился… Только
значительно позже, когда Валеры не стало с нами, я понял, что поступал
он совершенно правильно, чувствуя ту грань, за которой уже не его
произведение, а нечто другое».
Да, Валера никогда не обижался на
критику и в то же время почти никогда, за редким исключением, не менял в
своей прозе ничего. Сначала я и Олег немного обижались — мол, впустую
трудились, потом поняли: наши критические разборы все-таки приносили
пользу, потому что в новых своих вещах он почти никогда не повторял
замеченных нами ранее ошибок.

Бедность и богатство писателя

С
каждою новой встречей я все больше и больше узнавал о Валерии Королеве.
Оказалось, что он вовсе не коломчанин по рождению, а москвич, что
детство и юность его прошли на Таганке, на Большой Коммунистической
улице, что отец его, Василий Иванович — бывший фронтовик, военный
летчик, Герой Советского Союза. По образованию Валера был вовсе не
филолог — окончил музыкальное училище (по классу баяна) и Московский
институт культуры. Преподавал в музыкальной школе, потом стремительно
начал подниматься по служебной лестнице — работал в Мособлсовпрофе, в
Министерстве культуры России, наконец, даже инструктором в одном из
райкомов партии Москвы… И вот когда пред ним открылись перспективы, о
коих многие не смели и мечтать, он вдруг все бросил, поменял московское
жилье на квартиру в тихой Коломне и, некоторое время побыв директором
Дворца культуры и заведующим сельским клубом, вскоре устроился сторожем
дебаркадера на Оке — все это ради того, чтобы безраздельно отдаться
литературной работе. Не всякий мог отважиться на такое…
С подобными
мыслями, помнится, садился я в электричку на Голутвин. И вот уже
показались купола коломенских соборов. Валерин дом нашел я сразу.
Поднявшись по лестнице, увидел перед собой дверь с номером 16, который
так привык писать на почтовых конвертах. Звонок, щелчок замка… и вот
уже Валера стоит передо мной, протягивает руку:
— Ну, наконец-то, свершилось… Проходи, проходи… Сейчас чай будем пить…
И
вот я в его квартирке — узенькая прихожая, маленькая кухонька, две
смежные комнаты, тесный семейный уют… А где же рабочий стол? Где же он
пишет?
— Нет у меня здесь рабочего места, — услышал в ответ. — Да и
невозможно здесь работать. Семья, брат, очень хлопотное дело. В деревне
пишу… Сегодня с тобой погуляю, Коломну тебе покажу, а завтра — в
деревню… Тут недалеко, около часа езды.
…До сих пор стоит перед
глазами та засыпанная снегом вымирающая деревня в Рязанской области
(названия не помню), дом, куда какая-то старушка разрешила Валере
приезжать. Не эта ли деревня описана в повести Валерия Королева «Родимая
сторона»?
Коломну Валера знал и любил. Многое услышал я в тот день о
Коломне, о ее истории, древней и совсем недавней. Помню полный горечи
рассказ о разрушении Коломенского Кремля.
— Ты представляешь, в
тридцатые годы в Коломне даже была такая профессия — добытчик. Люди
разбирали стены Кремля, и за добытый кирпич им платили деньги…
Посетили
мы и Старо-Голутвин монастырь, постояли на берегу Москвы-реки, за
которой виднелся Бобренев монастырь. Тишина наплывала на город с
заречных полей. Странная, неожиданная тоска охватила меня при взгляде на
Валеру, на его прищуренные глаза, на его крепко сжатые губы.
— Как тебе здесь живется, Валера? — вырвалось у меня.
— Хорошо живется, хорошо… — тихо ответил он. — Здесь несуетливо, здесь тишина, здесь думается славно. Вот только…
— Что только?

А, ладно… — махнул Валера рукой. — Грех жаловаться на жизнь… Пойдем
лучше, я тебе еще одну коломенскую достопримечательность покажу. Дом
Лажечникова.
Вскоре стояли мы близ двухэтажного кирпичного дома Лажечникова.

Вот здесь и писал он свои романы, — прервал затянувшееся молчание
Валера. — А чего ему было не писать? Деньги есть — сиди и работай…
Теперь
только я понял, о чем не договорил Валера на берегу Москвы-реки, — о
своей добровольной бедности по писательскому обету. Мог бы жить в полном
достатке, все у него было — и от всего отказался… «И правильно
сделал, — подумал я. — Пусть он еле сводит концы с концами, все равно он
стократ богаче многих из нас, живущих в сытости и достатке, — потому
что завтра, когда все мы поедем на службу, он поедет в тихую деревню, в
безлюдном доме сядет за стол, достанет ручку, бумагу…»
— Ладно, пойдем домой, — отвлек меня Валера от грустных мыслей. — Ольга уже, наверное, дома, дочек от тещи привела…
Когда
Ольга с девочками улеглись спать, устроились мы с Валерой на кухне за
чаем. Он показывал свои публикации. К тому времени их у него набралось
довольно много — в «Сельской молодежи», в «Советском Красном Кресте», в
«Крестьянке»… Ожидались новые — в «Юности», других журналах… Мы
просидели до поздней ночи, говоря о литературе, выкурили пачку
«Казбека», выпили несколько чайников крепкого чая. Мой друг становился
все откровеннее и решительнее:
— Бросай ты, Сереженька, эту работу,
все соки она из тебя выжмет… Писатель с утра должен садиться за
письменный стол, а не тащиться на службу. Только тогда можно успеть
что-то серьезное сделать…
Я, кажется, так и не уснул в ту ночь,
думая и думая о себе, обо всей пишущей братии: «Валера прав, тысячу раз
прав: бросать мне надобно мою работу. Сколько времени она отнимает,
сколько забирает сил! Писать надобно, писать… Каждый день — с утра до
ночи… Вон у Валеры сколько уже написано, сколько напечатано, а у меня
что есть? Да ничего… Почти ничего…»
И я то решался завтра же
бросить все и, как Валера, уйти в сторожа ради литературы, то вновь
сомневался: «Погоди, подумай, еще раз все взвесь…» Когда же за
утренним чаем увидел Валеру, поглощенного не суетными заботами, а
мыслями о том, что пока называлось у него «новой вещицей»; когда с тем
же настроением, отрешенный, предчувствующий творческое воодушевление, он
проводил меня и посадил в электричку, — я вдруг сказал себе
окончательно и бесповоротно: «Все, хватит! Завтра же увольняюсь со
службы. И писать, писать… Много и от души, как Валера…»