restbet restbet tv restbet giriş restbet restbet güncel restbet giriş restbet restbet giriş restizle betpas betpas giriş pasizle betpas betpas giriş pasizle iskambil oyunları rulet nasıl oynanır blackjack nasıl oynanır

Поиск

Валерий Васильевич Королев

Валерий Васильевич Королев

Валерий Васильевич Королев


В мае этого года исполнилось пять лет, как ушел из жизни писатель Валерий Васильевич Королев. Ему было бы сейчас всего 55 лет…
Валерий
Королев сам публиковался у нас, присылал к нам из Коломны, где жил и
работал, талантливых авторов, принимал участие в популяризации и
распространении тогда еще совсем молодого «Московского журнала»,
организовал поездку редакции в Коломну…
Сегодня, отдавая дань
памяти друга, мы публикуем его рассказ, а также фрагменты воспоминаний о
нем его собрата по литературному цеху Сергея Леонидовича Николаева.

Литературное братство

Впервые
я увидел его в марте 1982 года. Помню эту встречу очень отчетливо. Я
сидел в отделе литературы «Сельской молодежи». Вместе с новым редактором
Мишей Поздняевым мы вычитывали гранки моего рассказа. Напротив нас за
своим столом трудился над рукописями заведующий отделом Вадим Черняк.
Вдруг отворилась дверь… и на пороге появился бородатый человек в серых
брюках и курточке, с сумкой через плечо. Под курткой — запомнил я —
была голубая рубашка. Запомнил я это потому, что цвет рубашки совпадал с
цветом его глаз — голубых-голубых, как небо весною.
— А, здравствуй, Валера, — махнул рукой Черняк. — Заходи…

Здравствуйте, — шагнул Валера через порог, однако, дойдя до середины
комнаты, почему-то остановился. — Меня Попцов прислал вычитать гранки…
Но вы… — Валера выразительно взглянул на нас с Мишей, — я вижу,
заняты… Зайду попозже…
Валера хотел уже развернуться и уйти, однако Черняк решительным жестом остановил его:

Постой, Валер… Коли уж ты пришел, я тебя познакомлю с нашим новым
редактором. Миш, — теперь Черняк обратился уже к Поздняеву, — это
Валерий Королев, наш постоянный автор… Печатался у нас уже несколько
раз. Так что прошу любить и жаловать. И оказывать всяческое
содействие…
Все это время я смотрел на стоящего, как на сцене,
посреди комнаты Королева и пытался понять, что же изменилось здесь с его
появлением. Светящиеся голубым светом глаза, скрытая в бороде улыбка…
Это все видимое, что можно было заметить и объяснить… Но было и еще
что-то в нем, что было и труднее заметить и сложнее объяснить. Но
почему-то хотелось, чтобы он дольше не уходил, чтобы касался тебя свет
его голубых глаз, чтобы озаряла наше суетливое бытие его несуетливая,
мудрая улыбка…
Потом, когда его не стало, я, восполняя
образовавшуюся в моем мире пустоту, часто говорил о Валере с теми, кто
его знал, выспрашивал о том, что они запомнили, что поразило их. И все,
кого я ни спрашивал, в один голос говорили одно и то же: «Он словно
приносил собой радость».
Наш общий друг Олег Моржавин так рассказал о
своем восприятии Валеры: «Он был таким человеком, который, отнюдь не
желая нравиться, сразу же, с первых минут знакомства вызывал у
большинства людей искреннюю симпатию. Он входил в комнату, улыбаясь
мягко и добро, и казенный кабинет наполнялся светом. Очеловечивался! И
тебе, в каком бы состоянии ты ни находился, сразу становилось легко и
хорошо рядом с этим гостем».
Однако вернемся в 1982 год, в отдел
литературы «Сельской молодежи». Вадим закончил свою лестную для Валеры
речь, Миша Поздняев выслушал ее и склонил в приветствии голову, Валера
также ответил ему поклоном, развернулся и вышел. И снова зашуршали
страницы, опять пошла прежняя жизнь, но в памяти моей осталось ощущение
неожиданной радости, и имя запечатлелось — Валерий Королев…
Судьбе
угодно было свести нас ближе — и через месяц или два (теперь уже не
вспомнить), придя однажды в журнал «Юность» и будучи отправленным в
голубой зал «подождать», я снова увидел Валеру. Сидел он за длинным
полированным столом, пред ним лежала раскрытая рукопись, поза была
задумчиво-сосредоточенной. Чтобы не помешать работающему человеку, я
прошагал мимо него и уселся в кресло.
Но тут Валера оторвался от рукописи и, посмотрев на меня, произнес:
— А я вас помню. По «Сельской молодежи»…
— Я вас тоже.
— Валерий, — протянул он мне руку.
— Сергей, — представился я.
Я
подсел к нему ближе, и мы разговорились. Оказалось, что живет он в
Коломне, что пишет давно (еще с армии), что публиковался уже несколько
раз — в «Литературной России», в «Студенческом меридиане», в «Сельской
молодежи», где скоро, в пятом номере, у него выйдет еще один рассказ. У
меня в этом номере тоже шел рассказ. То, что теперь мы будем соседями по
журнальной книжке, еще более сблизило нас. Мы даже не заметили, как
перешли на «ты».
— Знаешь, — сказал Валера на прощанье, — давай
обменяемся адресами. Мне очень одиноко в моей Коломне. Кроме жены,
некому и показать свои вещи, не с кем поделиться… Я бы читал твое, ты —
мое. Говорили б друг другу правду… А то иногда ведь и сам не
понимаешь, что написал…
Я согласился. С тем и расстались. Я был,
конечно же, рад знакомству. Но все-таки думал, что ничего из этого не
выйдет. Как часто обмениваемся мы с людьми телефонами и адресами, но не
проходит и месяца, а уже и вспомнить не можем, чья фамилия записана на
помятом листке бумаги.
Однако на сей раз все вышло по-иному. Не
прошло и двух недель, как у меня на работе зазвонил телефон. Подняв
трубку, услыхал знакомый голос:
— Я в Москве… Можно к тебе прийти?
— Конечно, — ответил я. — Ставлю чайник…
Мы
с моим университетским другом Олегом Моржавиным работали тогда
неподалеку от Смоленской площади, в полутемном подвальчике в
Мало-Каковинском переулке — преподавали гражданскую оборону. Спустившись
по лестнице в наши апартаменты, окинув взглядом увешанные плакатами
стены, взглянувши в мутное от пыли окно, Валера улыбнулся:
— Славно, однако, вы здесь устроились. Вот бы и мне найти в Коломне такую конторку…
Потом мы пили чай и говорили. Олега Валерий принял сразу, да и Олег, который нелегко сходится с людьми, полюбил его тоже.
В папке, которую Валера привез с собой, было около десятка рассказов.
— К следующему моему приезду прочтите, пожалуйста, — попросил он перед уходом.
Так и повелось: мы читали Валерины произведения, он — наши. Почти в каждый приезд привозил он с собою папку с новою вещью: 
«Читайте…» А приезжая в следующий раз, говорил: «Ну, а теперь бейте…»
Но
«били» мы его редко. Начиная с композиции, особенно в рассказах, и
кончая стилем, все у него было «на месте». Однако и критики, порою
разгромной, Валере приходилось выслушивать от нас немало. После
подробного устного разбора я и Олег отдавали ему «на память» свои
записанные «рецензии». Копия одной из них — на повесть «Большая вода» —
сохранилась у меня. Здесь целая страница — жесткий нелицеприятный
критический разбор. После такого разбора иные литераторы вовсе перестают
здороваться. Однако Валера в этом отношении был человек особый.
Вспоминает Олег Моржавин:
«Многие пишущие очень болезненно переживают
критику и свои провалы. У Валеры этого не было и в помине. «Ну, не
совсем глупость получилась?» — спрашивал он об очередном своем
произведении, мягко улыбаясь в бороду. И выслушивал все, иногда весьма
неприятное, совершенно спокойно и добро. Чувствовалось: спокойствие его
не показное. Мне кажется, чисто писательское честолюбие, требующее
похвал и так далее, у него отсутствовало. Он почти никогда не спорил о
достоинствах или недостатках своих вещей. Иногда что-то переделывал или
дорабатывал в соответствии с рекомендациями, но чаще не менял ничего, и я
удивлялся этому: вроде бы все ему доказал и он согласился… Только
значительно позже, когда Валеры не стало с нами, я понял, что поступал
он совершенно правильно, чувствуя ту грань, за которой уже не его
произведение, а нечто другое».
Да, Валера никогда не обижался на
критику и в то же время почти никогда, за редким исключением, не менял в
своей прозе ничего. Сначала я и Олег немного обижались — мол, впустую
трудились, потом поняли: наши критические разборы все-таки приносили
пользу, потому что в новых своих вещах он почти никогда не повторял
замеченных нами ранее ошибок.

Бедность и богатство писателя

С
каждою новой встречей я все больше и больше узнавал о Валерии Королеве.
Оказалось, что он вовсе не коломчанин по рождению, а москвич, что
детство и юность его прошли на Таганке, на Большой Коммунистической
улице, что отец его, Василий Иванович — бывший фронтовик, военный
летчик, Герой Советского Союза. По образованию Валера был вовсе не
филолог — окончил музыкальное училище (по классу баяна) и Московский
институт культуры. Преподавал в музыкальной школе, потом стремительно
начал подниматься по служебной лестнице — работал в Мособлсовпрофе, в
Министерстве культуры России, наконец, даже инструктором в одном из
райкомов партии Москвы… И вот когда пред ним открылись перспективы, о
коих многие не смели и мечтать, он вдруг все бросил, поменял московское
жилье на квартиру в тихой Коломне и, некоторое время побыв директором
Дворца культуры и заведующим сельским клубом, вскоре устроился сторожем
дебаркадера на Оке — все это ради того, чтобы безраздельно отдаться
литературной работе. Не всякий мог отважиться на такое…
С подобными
мыслями, помнится, садился я в электричку на Голутвин. И вот уже
показались купола коломенских соборов. Валерин дом нашел я сразу.
Поднявшись по лестнице, увидел перед собой дверь с номером 16, который
так привык писать на почтовых конвертах. Звонок, щелчок замка… и вот
уже Валера стоит передо мной, протягивает руку:
— Ну, наконец-то, свершилось… Проходи, проходи… Сейчас чай будем пить…
И
вот я в его квартирке — узенькая прихожая, маленькая кухонька, две
смежные комнаты, тесный семейный уют… А где же рабочий стол? Где же он
пишет?
— Нет у меня здесь рабочего места, — услышал в ответ. — Да и
невозможно здесь работать. Семья, брат, очень хлопотное дело. В деревне
пишу… Сегодня с тобой погуляю, Коломну тебе покажу, а завтра — в
деревню… Тут недалеко, около часа езды.
…До сих пор стоит перед
глазами та засыпанная снегом вымирающая деревня в Рязанской области
(названия не помню), дом, куда какая-то старушка разрешила Валере
приезжать. Не эта ли деревня описана в повести Валерия Королева «Родимая
сторона»?
Коломну Валера знал и любил. Многое услышал я в тот день о
Коломне, о ее истории, древней и совсем недавней. Помню полный горечи
рассказ о разрушении Коломенского Кремля.
— Ты представляешь, в
тридцатые годы в Коломне даже была такая профессия — добытчик. Люди
разбирали стены Кремля, и за добытый кирпич им платили деньги…
Посетили
мы и Старо-Голутвин монастырь, постояли на берегу Москвы-реки, за
которой виднелся Бобренев монастырь. Тишина наплывала на город с
заречных полей. Странная, неожиданная тоска охватила меня при взгляде на
Валеру, на его прищуренные глаза, на его крепко сжатые губы.
— Как тебе здесь живется, Валера? — вырвалось у меня.
— Хорошо живется, хорошо… — тихо ответил он. — Здесь несуетливо, здесь тишина, здесь думается славно. Вот только…
— Что только?

А, ладно… — махнул Валера рукой. — Грех жаловаться на жизнь… Пойдем
лучше, я тебе еще одну коломенскую достопримечательность покажу. Дом
Лажечникова.
Вскоре стояли мы близ двухэтажного кирпичного дома Лажечникова.

Вот здесь и писал он свои романы, — прервал затянувшееся молчание
Валера. — А чего ему было не писать? Деньги есть — сиди и работай…
Теперь
только я понял, о чем не договорил Валера на берегу Москвы-реки, — о
своей добровольной бедности по писательскому обету. Мог бы жить в полном
достатке, все у него было — и от всего отказался… «И правильно
сделал, — подумал я. — Пусть он еле сводит концы с концами, все равно он
стократ богаче многих из нас, живущих в сытости и достатке, — потому
что завтра, когда все мы поедем на службу, он поедет в тихую деревню, в
безлюдном доме сядет за стол, достанет ручку, бумагу…»
— Ладно, пойдем домой, — отвлек меня Валера от грустных мыслей. — Ольга уже, наверное, дома, дочек от тещи привела…
Когда
Ольга с девочками улеглись спать, устроились мы с Валерой на кухне за
чаем. Он показывал свои публикации. К тому времени их у него набралось
довольно много — в «Сельской молодежи», в «Советском Красном Кресте», в
«Крестьянке»… Ожидались новые — в «Юности», других журналах… Мы
просидели до поздней ночи, говоря о литературе, выкурили пачку
«Казбека», выпили несколько чайников крепкого чая. Мой друг становился
все откровеннее и решительнее:
— Бросай ты, Сереженька, эту работу,
все соки она из тебя выжмет… Писатель с утра должен садиться за
письменный стол, а не тащиться на службу. Только тогда можно успеть
что-то серьезное сделать…
Я, кажется, так и не уснул в ту ночь,
думая и думая о себе, обо всей пишущей братии: «Валера прав, тысячу раз
прав: бросать мне надобно мою работу. Сколько времени она отнимает,
сколько забирает сил! Писать надобно, писать… Каждый день — с утра до
ночи… Вон у Валеры сколько уже написано, сколько напечатано, а у меня
что есть? Да ничего… Почти ничего…»
И я то решался завтра же
бросить все и, как Валера, уйти в сторожа ради литературы, то вновь
сомневался: «Погоди, подумай, еще раз все взвесь…» Когда же за
утренним чаем увидел Валеру, поглощенного не суетными заботами, а
мыслями о том, что пока называлось у него «новой вещицей»; когда с тем
же настроением, отрешенный, предчувствующий творческое воодушевление, он
проводил меня и посадил в электричку, — я вдруг сказал себе
окончательно и бесповоротно: «Все, хватит! Завтра же увольняюсь со
службы. И писать, писать… Много и от души, как Валера…»