Поиск

Е.А.Боратынский и литературная Москва

Е.А.Боратынский и литературная Москва

Е.А.Боратынский и литературная Москва


Впервые
Боратынский увидел Москву восьмилетним мальчиком, когда родители
привезли его в первопрестольную из тамбовского имения Мара. Но
постоянным московским жителем он становится в октябре 1825 года, и с тех
пор его творческая деятельность в значительной степени связана с
Москвой, с ее культурной средой, литературными салонами и журналами.
Здесь он потерял отца, скончавшегося в 1810 году. Здесь же,
познакомившись с дочерью отставного генерала Л.Н.Энгельгардта Анастасией
Львовной, поэт обрел «нежную подругу» и «любовь надежную». 9 июня 1826
года состоялось их венчание. «Я женат и счастлив», — писал вскоре
Боратынский Н.М.Коншину. Женитьба привела его в подмосковную
Энгельгардтов — Мураново. В Муранове на берегу «ясного, чистого пруда»
Боратынский в 1842 году построил свой «счастливый дом», который замыслил
как

Приют от светских посещений
Надежной дверью запертой,
Но с благодарною душой
Открытый дружеству и
девам вдохновений.

По
переезде семьи в Москву Евгений Абрамович жил с матерью, сестрами и
братом «у Харитона в Огородниках», то есть в приходе церкви святого
Харитония, в Яузской части, в доме 44 по Гусятникову переулку. После
женитьбы он поселяется «у прихода Рождества в Столешниках в доме
профессора <М.Я.> Малова». Оба эти дома не сохранились.
Отец А.С.Пушкина Сергей Львович писал дочери Ольге Павлищевой:
«Видим
Баратынских в Москве очень часто; не зная бессонных ночей на балах и
раутах, Баратынские ведут жизнь самую простую: встают в семь часов утра
во всякое время года, обедают в полдень, отходят ко сну в девять часов
вечера и никогда не выступают из этой рамки, что не мешает им быть
всегда довольными, спокойными, следовательно, счастливыми». Однако сам
Боратынский позже назвал прожитые в Москве годы наиболее трудными. В
прошлом был Петербург, где он обрел «поэтических братьев»: А.А.Дельвига,
А.С.Пушкина, В.К.Кюхельбекера, и 5 лет службы в Финляндии — этот край
стал «пестуном» его таланта: из Финляндии Боратынский, выйдя в отставку,
вернулся уже признанным поэтом.
Первые московские впечатления
Боратынского явно неблагоприятны. «Я скучаю в Москве. Мне несносны новые
знакомства. Сердце мое требует дружбы, а не учтивостей… Плачу за
приветствия приветствиями и страдаю… Часто думаю о друзьях истинных, о
прежних товарищах…»
Но и в Москве постепенно у Боратынского
завязываются дружеские отношения, прежде всего с П.А.Вяземским. «Я часто
вижу Вяземского, — писал Евгений Абрамович Пушкину в январе 1826 года. —
На днях мы вместе читали твои мелкие стихотворения, думали пробежать
несколько пьес и прочли всю книгу». Поэт часто бывал на литературных
вечерах Вяземского, гостил у него в Остафьеве.
В 1828 году
Боратынские переезжают в дом «на Никитскую у прихода Малого Вознесения»,
в Большой Чернышевский переулок (этот дом ? 6 по Вознесенскому переулку
существует и ныне, но значительно перестроен). Князь Вяземский жил
неподалеку. Их дружба основывалась на сходстве литературных вкусов, а
также на «взаимном душевном уважении». Круг поэтов, в который они
входили, считал своим вдохновителем Пушкина. Роль Пушкина в русской
литературе Боратынский сравнивал с ролью Петра I в русской истории,
однако не стремился подражать ему. Муза Боратынского всегда отличалась
«лица необщим выраженьем». Пушкин это особо подчеркивал: «Он у нас
оригинален, ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит
по-своему, правильно и независимо, между тем как чувствует сильно и
глубоко». То же писал князь Вяземский А.И.Тургеневу: «Чем больше вижусь с
Баратынским, тем более люблю его за чувство, за ум, удивительно тонкий и
глубокий, раздробительный. Возьми его врасплох, как хочешь: везде и
всегда найдешь его с новою, своею мыслью, с собственным воззрением на
предмет».
К концу 1820-х годов имена Пушкина и Боратынского привычно
ставились рядом. Пушкин радостно приветствовал вышедший в 1827 году в
Москве первый поэтический сборник своего друга: «Наконец появилось
собрание стихотворений Баратынского, так давно и с таким нетерпением
ожидаемое. Спешим <…> высказать наше мнение об одном из
первоклассных наших поэтов <…>. Знатоки с удивлением увидели в
первых опытах стройность и зрелость необыкновенную…»
В сентябре
1826 года Пушкин, вернувшись из Михайловского, читал только что
оконченную трагедию «Борис Годунов» у С.А.Соболевского, жившего на углу
Собачьей площадки и Молчановки, и у Д.В.Веневитинова. На этих чтениях,
по всей вероятности, присутствовал и Боратынский. Судя по письму к
А.Муханову (октябрь 1826 г.), Пушкин читал трагедию отдельно
Боратынскому в его доме в Столешниках. Боратынский нашел, что это
«чудесное произведение <…> составит эпоху в нашей словесности».
В
ту пору стихотворения Боратынского журналы брали нарасхват, как и
стихотворения Пушкина. В 1828 году в Санкт-Петербурге вышли под одной
обложкой «Две повести в стихах»: «Граф Нулин» Пушкина и «Бал»
Боратынского. К 1829 году слава обоих достигла, пожалуй, своего апогея.
Критик В.Плаксин писал в «Сыне отечества» за 1829 год, что затрудняется
предсказать, на чьей стороне будет первенство. «Время, судья независимый
от настоящих успехов, решит, кому будет принадлежать первый венок —
Пушкину или Баратынскому».
В один и тот же день (23 декабря 1829
года) поэты были избраны действительными членами Общества любителей
российской словесности при Московском университете. Одновременно они
стали и членами Английского клуба.
Родственница А.И.Герцена
Т.П.Пассек вспоминала: «Мы увидали Пушкина с хор Благородного собрания.
Внизу было многочисленное общество, среди которого вдруг сделалось
особого рода движение. В залу вошли два молодых человека… «Смотрите, —
сказали нам, — блондин — Баратынский, брюнет — Пушкин». Они шли рядом,
им уступали дорогу».
Друзья постоянно виделись у известных московских
литераторов: И.И.Дмитриева, П.А.Вяземского, Д.В.Давыдова (в доме
последнего Боратынский познакомился со своей будущей женой). М.П.Погодин
вспоминал «жаркое литературное время» (1827 год) в Москве, когда
«вечера, живые и веселые, следовали один за другим, у Елагиных и
Киреевских за Красными воротами, у Веневитиновых, у меня, у Соболевского
в доме на Дмитровке, у княгини Волконской на Тверской». В салоне
Волконской, который являлся средоточием культурной жизни Москвы
(«Изящное сборное место всех замечательных и отборных личностей
современного общества», по выражению князя Вяземского), Боратынский
бывал постоянно. Здесь он не раз встречался с Адамом Мицкевичем.
Боратынский принимал участие в прощальном ужине при отъезде Мицкевича из
Москвы на квартире С.А.Соболевского. Московские литераторы поднесли
польскому поэту золотой кубок, на котором были выгравированы их имена, в
том числе и имя Боратынского.
Кроме салона Волконской, Боратынский
посещал «елагинскую республику» у Красных ворот — салон Авдотьи Петровны
Елагиной, племянницы Жуковского. У Елагиных Боратынский познакомился с
Н.М.Языковым, В.Ф.Одоевским, С.П.Шевыревым, М.П.Погодиным. Особенно
близко он сошелся с сыном Авдотьи Петровны Иваном Васильевичем
Киреевским. «Ты меня понял совершенно, — писал он Киреевскому, — вошел в
душу поэта, схватил поэзию, которая мне мечтается, когда я пишу…»
В
круг Киреевских — Елагиных входил Д.Н.Свербеев. Аристократический
философско-литературный салон его жены Е.А.Свербеевой, урожденной
Щербатовой, Боратынский тоже посещал в конце 1820 — начале 1830-х годов.
Тогда же Боратынскому представили молодую поэтессу К.К.Яниш, позднее
обвенчавшуюся с его приятелем литератором Н.Ф.Павловым. Каролина Павлова
стала страстной почитательницей поэзии Боратынского, многие его
стихотворения она перевела на немецкий язык и до смерти Евгения
Абрамовича оставалась его искренним другом.
Был дружен Боратынский и с
поэтом, министром юстиции Иваном Ивановичем Дмитриевым. Дмитриев жил на
Спиридоновке в доме ? 17. Когда в 1835 году Боратынский купил там
собственный дом, они оказались соседями. В 1820-х годах у Дмитриева
собиралась «вся пишущая братия». Здесь кипели жаркие споры о романтизме и
классицизме. Один из современников вспоминает высказывание Боратынского
о новой литературе, которую стали называть романтической: «Всякое
общество иначе не должно начинаться, как подражанием. Но у людей с
дарованием самые подражания проявляются в особенных образцах,
свойственных их понятиям, их гениальным воззрениям на предмет. — То же
да иначе. Отселе происходят новые формы для изображения мыслей…»
Дмитриева и Карамзина Боратынский считал писателями, явившимися в
русской литературе с новым словом, с новыми оборотами и с новыми формами
речи, открывшими «новый путь к изложению… мыслей», то есть первыми
«романтиками».
Со второй половины 1820-х годов Боратынский активно
сотрудничает с московскими журналами. Московская журналистика начала
николаевского царствования значительно отличалась от петербургской. «В
Москве журналы идут наряду с веком», — писал Н.В.Гоголь («Петербургские
записки 1836 года»). Годом раньше в «Путешествии из Москвы в Петербург»
Пушкин утверждал: «Литераторы петербургские, по большей части, не
литераторы, но предприимчивые и смышленые литературные откупщики.
Ученость, любовь к искусству и таланты неоспоримо на стороне Москвы». На
журнальных страницах шла борьба между дворянским («аристократическим») и
«демократическим» направлениями в поэзии. Поэты пушкинского круга
ратовали за высокое искусство, независимое от «презренной пользы», и
боролись против прагматичного духа чуждого им направления. В 1825 году
Боратынский писал И.И.Козлову, автору поэмы «Чернец» и переводчику
знаменитого «Вечернего звона»: «Наши журналисты <…> ставят себя
нашими судьями при помощи своих ростовщических средств <…>. Они
<…> составили будто бы союз против всего прекрасного и
честного». В послании «Богдановичу» Боратынский выразил эту мысль в
стихах:

Дарует между нас и славу и позор
Торговой логики смышленый приговор.

С
января 1825 года братья Н. и Кс. Полевые и князь Вяземский начали
издавать журнал «Московский телеграф», который поначалу произвел
впечатление «изумительного явления» (В.Г.Белинский). Сотрудниками
журнала становятся А.С.Пушкин, В.Ф.Одоевский и другие
писатели-«аристократы». Девять стихотворений публикует здесь и
Боратынский. В рецензии на поэмы Боратынского «Эда» и «Пиры», помещенной
в «Московском телеграфе» (1826, ч.8), Николай Полевой отмечал: «Имя
Боратынского принадлежит числу почтеннейших имен нового поколения
русских поэтов. В романтической поэзии он самостоятельный поэт, не
подражатель, но творец, и в том роде, в котором он пишет, доныне никто с
ним не сравнялся. Область Боратынского в русской поэзии есть элегия…»
Но
уже в 1827 году произошел разрыв дворянских писателей с издателем
«Московского телеграфа» Н.А.Полевым из-за его «буржуазного
прогрессизма». Боратынский активно включается в журнальную полемику по
главным вопросам общественной и литературной жизни, в итоге которой
возник журнал «Московский вестник». Редактором стал М.П.Погодин,
известный историк и журналист. На Петровке, в доме А.С.Хомякова,
состоялся обед в честь основания журнала, где присутствовал и
Боратынский. «Московский вестник» начал выходить с февраля 1827 года и
сразу повел борьбу с «Московским телеграфом» и петербургскими изданиями
Ф.В.Булгарина и Н.И.Греча («Северная пчела» и другие). В нем участвовали
примыкавшие к «Обществу любомудрия» Д.В.Веневитинов, В.Ф.Одоевский,
А.С.Хомяков, С.П.Шевырев и братья Киреевские.
Новый журнал сразу же
украсили более двадцати стихотворений Пушкина, а также отрывки из
«Бориса Годунова», «Евгения Онегина», «Графа Нулина». Несколько
стихотворений помещает в «Московском вестнике» и Боратынский.
«Любомудрам», молодым последователям немецкой идеалистической философии,
была близка философичность поэзии Боратынского. Они ценили его за ум,
«чрезвычайно ясный, отчетливый, не останавливающийся на поверхности
предметов»; за то, что поэт не боялся «затрагивать самые трудные
вопросы» (Кс. Полевой). В свою очередь, Боратынский разделял идеи
любомудров о слиянии поэзии и философии. Однако пришедшее «из Германии
туманной» учение не слишком увлекло Боратынского (например, в
поэтических опусах С.П.Шевырева он усматривал «метафизику слишком
темную»).
В 1830 году «Московский вестник» прекратил свое
существование. Боратынский и Пушкин мечтают о новом журнале, способном в
полной мере противостоять «торговой логике». Поэтому Евгений Абрамович с
энтузиазмом воспринял весть о намерении И.В.Киреевского издавать журнал
«Европеец». Осенью 1831 года он обещает представить материалов на целый
номер, заверяя, что станет «непременным и усердным сотрудником»;
Боратынский даже собирается перейти на прозу и доставлять Киреевскому в
год «две-три повести». «Твой журнал очень возбуждает меня к
деятельности», — пишет он Киреевскому в октябре 1831 года из казанского
имения жены, восторгаясь первым номером «Европейца». «Я должен писать к
спеху, чтобы писать много. Мне нужно предаваться журнализму, как
разговору, со всей живостью вопросов и ответов, а не то я слишком сам к
себе требователен, и эта требовательность часто охлаждает меня и к
хорошим моим мыслям. Между тем все, что удастся мне написать в моем
уединении, будет принадлежать твоему журналу».
В «Европейце» были
опубликованы несколько эпиграмм Боратынского, повесть «Перстень»,
послание «Н.М.Языкову», стихотворение «В дни безграничных увлечений…»
Евгений Абрамович сообщает, что в Казани журнал нашли «умным, и ученым, и
разнообразным». «Поверь мне, русские имеют особенную способность и
особенную нужду мыслить. Давай им пищу…»
Но уже третий номер не
вышел из печати — журнал был закрыт. «От запрещения твоего журнала не
могу опомниться, — пишет Боратынский Ивану Васильевичу 14 марта 1832
года. — Что после этого можно предпринять в литературе? Я вместе с тобой
лишился сильного побуждения к трудам словесным».
В марте 1835 на
смену «Московскому вестнику» и «Европейцу» приходит «Московский
наблюдатель» — литературный журнал, издававшийся в складчину
«любомудрами» и членами круга Елагиных — Киреевских. Он продолжил борьбу
с «торговым направлением» в литературе, открывшись программной статьей
С.П.Шевырева «Словесность и торговля», очень созвучным которой оказалось
помещенное здесь же стихотворение Боратынского «Последний поэт»:
Век шествует путем своим железным,
В сердцах корысть, и общая мечта
Час от часу насущным и полезным
Отчетливей, бесстыдней занята.
Исчезнули при свете просвещенья
Поэзии ребяческие сны,
И не о ней хлопочут поколенья,
Промышленным заботам преданы.

Однако
уже к 1836 году отношения Боратынского с журналом заметно охладевают, и
поэт прекращает писать для него. Тем не менее общение Боратынского с
кругом «Московского наблюдателя» не прерывается. Он часто видится с
А.С.Хомяковым. В январе 1833 года Алексей Степанович читает в доме
Боратынских свою трагедию «Дмитрий Самозванец».
Писатель и журналист
Н.М.Мельгунов в одном из писем рисует картину литературной московской
жизни того времени: «…по пятницам у Свербеевых, по воскресеньям у
Киреевских, иногда по четвергам у Кошелевых и время от времени у
Баратынского… Хомяков спорит, Киреевский поучает, Кошелев
рассказывает, Баратынский поэтизирует, Чаадаев проповедует или возводит
очи к небу…»
Что касается собственно поэтического творчества
Боратынского в московский период, здесь им написано не так уж много.
Впрочем, он никогда и не был плодовитым автором — в частности, из-за
чрезвычайной требовательности к себе. Тем не менее Москва оказалась
родиной всех трех прижизненных собраний стихотворений поэта: сборника
1827 года, собрания 1835 года в двух частях и последней книги «Сумерки»
1842 года.
Восторженная рецензия Пушкина на сборник «Стихотворения»
1827 года и воодушевление, с каким приняли книгу друзья, остались в
прошлом. Отношение современников к творчеству Боратынского менялось. Он
встречает как поэт все меньше сочувствия у читающей публики. Не получила
признания напечатанная в 1831 году в Москве поэма «Наложница»
(названная потом «Цыганка»), хотя автор считал ее самой совершенной
своей поэмой. Проповедник «идеи народности» в литературе В.Г.Белинский
утверждал по поводу стихов Боратынского, что «поэзия только слабыми
искорками блестит в них». Музу Боратынского критик характеризует как
«светскую, паркетную».
В 1832 году на страницах «Московского
телеграфа» появились выпады и в адрес Пушкина: он-де перестал выражать
«думы и мечтания своих современников». На самом деле гений поэтов
перерос эти «думы и мечтания»; современники уже не в состоянии были
«дослышать все оттенки их лиры» (выражение И.В.Киреевского).
В статье
о Боратынском 1830 года Пушкин дает сему такое объяснение: «Юный поэт
мужает, талант его растет, понятия становятся выше, чувства изменяются.
Песни его уже не те. А читатели те же, разве только сделались холоднее
сердцем и равнодушнее к поэзии жизни».
Сторонясь «журнальной черни»,
Боратынский пишет, что «время индивидуальной поэзии прошло, другой еще
не наступило». Он намерен «на время, и даже долгое время, перестать
печататься». Чувство одиночества усугубляется потерей близких сердцу
людей. Поэт был «болен от огорчения», когда узнал о смерти А.А.Дельвига,
скончавшегося 14 января 1831 года. 27 января в ресторане «Яр» товарищи
совершали тризну по Дельвигу.
Отдалился от друзей-поэтов и
собиравшийся жениться Пушкин. В своей новой квартире на Арбате он
устроил «мальчишник». Пушкин был грустен — возможно, предчувствуя вечную
разлуку. Последняя его встреча с Боратынским произошла в мае 1836 года в
доме Боратынских на Спиридоновке.
Без видимых причин в 1834 году
разладились отношения с И.В.Киреевским. Боратынский впал в хандру. От
полного уныния его спасали только постоянные хлопоты по имениям жены под
Казанью и в Муранове.
«Громовым ударом» явилась для Боратынского
весть о «погибели» Пушкина. «Как русский, как товарищ, как семьянин
скорблю и негодую. Мы лишились таланта первостепенного… Не могу
выразить, что я чувствую; знаю только, что я потрясен глубоко и со
слезами, ропотом, недоумением беспрестанно себя спрашиваю, зачем это
так, а не иначе?» (из письма князю Вяземскому).
Постепенно
Боратынский перестает сколько-нибудь заметно участвовать в литературной
жизни Москвы. В письме к П.А.Плетневу в Петербург он признается:
«…давно, давно не пишу стихов». В то время московское общество, как
замечает Боратынский, разделяется «на маленькие кружки, а точнее, все
наносят друг другу частные визиты, не оставляющие в душе ничего, кроме
усталости…» «Москва нынче просто невыносима, — пишет он матери осенью
1838 года. — Почти не осталось приличных домов. Смерть старой Пашковой
лишила нас единственного дома, гостеприимного на старый лад, где
принимали всех, старых и молодых, в каком-либо роде замечательных
персон, не исключая даже и тех добрых людей, которые более всего любят
посидеть за партией в вист». О запустении Москвы в 30-е годы говорил еще
Пушкин в «Путешествии из Москвы в Петербург»:
«…огромные боярские
дома стоят печально между двором, заросшим травою, и садом, запущенным и
одичалым… На всех воротах прибито объявление, что дом продается и
отдается внаймы, и никто его не покупает и не нанимает».
Москва и
московские знакомые теряют для Боратынского всякую привлекательность. Он
стремится в Петербург к друзьям молодости, литературным
единомышленникам. Поездка состоялась лишь зимой 1840 года. В Петербурге
Боратынский возобновляет старые связи: Плетнев, Карамзин, Вяземский,
Одоевские. У В.Ф.Одоевского он знакомится с Лермонтовым и находит его
несомненно талантливым, но каким-то нерадушным («морально мне не
понравился»).
Особенно памятной стала встреча с В.А.Жуковским, когда
они разбирали бумаги покойного Пушкина. «Все последние пьесы его
отличаются <…> силой и глубиной. Он только что созревал. Что мы
сделали, россияне, кого погребли!» Жуковский отдал Боратынскому
пушкинскую тетрадь с незавершенными статьями о нем.
В северной
столице Боратынский, пользуясь «благорасположением всего <…>
общества», заметно приободрился. Анастасия Львовна сообщает матери
поэта, что Боратынский был принят как «общепризнанная знаменитость».
В
Москве все оставалось по-прежнему. 9 мая 1840 года Боратынский был на
обеде, устроенном в честь именин Н.В.Гоголя в доме М.П.Погодина на
Девичьем поле. Присутствовали профессора Московского университета, в
частности С.П.Шевырев, актеры М.С.Щепкин, П.М.Садовский, писатели
«старой гвардии» П.А.Вяземский, П.Я.Чаадаев, А.И.Тургенев и молодые
славянофилы К.С.Аксаков и Ю.Ф.Самарин. Здесь Боратынский еще раз
встретился с Лермонтовым.
Не найдя общего языка со славянофилами,
Боратынский отказался сотрудничать в «Москвитянине», которым руководили
М.П.Погодин и С.П.Шевырев. Все написанное в конце 1830 — начале 1840-х
годов Боратынский отправляет в Петербург. Намереваясь поселиться там, он
просит С.А.Соболевского подыскать ему квартиру «между Ираклием и
Путятами» (брат поэта Ираклий Абрамович и семья его зятя Н.В.Путяты).
В
1841 году поэт увлечен хозяйственной деятельностью в Муранове. Он пишет
матери: «Мне предстоит докончить несколько построек и выполнить много
земельных работ. Затем наступят полевые работы, в которых я также
принимаю участие, ибо не могу выйти из дома, не увидев земледельцев за
их делом…» Из письма к П.А.Плетневу: «…я строю, сажу деревья, сею,
не без любви к этим мирным занятиям и прекрасной окружающей меня
природе…» Однако жизнь помещика влечет Боратынского не только сама по
себе: «Моя энергическая деятельность — по сути дела не что иное, как
следствие глубокой потребности в покое и тишине». Покой и тишина
необходимы для творчества. В том же письме Плетневу Боратынский
сообщает, что у него «много готовых мыслей и форм».
В Москве
Боратынский бывает еще довольно часто. Но всеми помыслами он — в «милой
стране», где вдали от сует света мирно текут дни, наполненные
повседневными трудами и заботами о растущем семействе. В одном из писем
Боратынский признается, что страдает «семейной болезнью-манией
строительства». Купив на Спиридоновке двухэтажный каменный дом (не
сохранился), он существенно его перестроил, приспособив для сдачи внаем.
Сначала сдавался первый этаж, а затем — и дом целиком. Оставив за собой
только флигель, Боратынские окончательно переезжают в Мураново, где
Евгений Абрамович незамедлительно приступает к разборке старого дома
Энгельгардтов и к возведению на его месте по собственным чертежам и
планам нового.
Во время строительства Боратынские нанимали жилье в
соседней деревне Артемово у господ Пальчиковых. «Мы живем в столь
глубоком уединении, <…> что все новости, которые я могу вам
сообщить, касаются только нашего здоровья, слава Богу, хорошего
<…> Подмосковная усадьба зимой — убежище куда более мирное и
тихое, нежели деревня в глубине России». Семья лишь время от времени
бывает теперь в Москве — когда не препятствует распутица. Старшие дети
занимаются с учителями, среди которых есть иностранцы. «Жизнь наша течет
в высшей степени однообразно. Часы отличаются один от другого лишь
различными уроками детей да разными музыкальными пьесами, которые они
разучивают».
В 1842 году строительство было в основном завершено.
«Новый дом в Муранове уже год под крышей и отштукатурен, внутри осталось
настелить полы, навесить двери и вставить оконные рамы. Получилось
славно…» «Дом в Муранове — прелесть, особенно внутреннее расположение.
Оригинально и со вкусом», — писал жене Н.В.Путята, посетивший усадьбу
уже после смерти Евгения Абрамовича.
В декабре Боратынский сообщает
матери о переезде. В семье все благополучно: дети (их семеро) продолжают
учиться и делают заметные успехи. Дом походит на «маленький
университет». Сын Лев обнаруживает склонность к сочинительству, и его
первую «стихотворную этюду» отец приветствует стихотворением
«Здравствуй, отрок сладкогласный…»
1842 год был итоговым и для
Боратынского-поэта. В мае в Москве вышел сборник «Сумерки», состоящий из
26 стихотворений. Боратынский стремился поделиться с читателем
«разнообразными открытиями зрелой жизни», однако живого отклика почти не
встретил. М.Н.Лонгинов писал, что «Сумерки» произвели в публике
«впечатление привидения, явившегося среди удивленных и недоумевающих
лиц». Кончалась пушкинская эпоха. Рядом оставались лишь немногие верные,
понимающие души, в их числе — П.А.Вяземский, «звезда разрозненной
плеяды», которому адресовано стихотворное посвящение.
В сентябре 1843
года, отправляясь в европейское путешествие, Боратынский с семьей
прибыл в Петербург. Здесь Евгений Абрамович в последний раз виделся с
друзьями — Плетневым, Вяземским, Соболевским, Одоевским.
В 1844 году
11 июля (29 июня по старому стилю) он скоропостижно скончался в Неаполе.
Через год тело поэта было перевезено на родину и похоронено на
Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры.
Через год осиротевший
мурановский дом посетил Н.В.Путята: «Тут все живо напоминает покойного
Евгения. Все носит свежие следы его работ, его дум, его предположений на
будущее. В каждом углу, кажется, слышим и видим его…»

    *Современники
    писали фамилию Евгения Абрамовича через «а». Так же надписаны
    прижизненные издания поэта. Написание с буквой «а» употребляется и
    сегодня. Однако на титуле итогового стихотворного сборника «Сумерки»
    читаем: Боратынский. Автор придерживается именно этого написания как
    этимологически правильного (фамилия происходит от названия замка,
    построенного далеким предком Боратынского, — Боратынь, что значит «Божья
    оборона»).