Поиск

Поэт и царь

Поэт и царь

Поэт и царь


В
статье «О лиризме наших поэтов», вошедшей в книгу «Выбранные места из
переписки с друзьями», Гоголь говорит о двух предметах, которые вызывали
у русских поэтов высокое лирическое одушевление, близкое к библейскому.
Первый из них — Россия, второй — любовь граждан к своему Монарху. «От
множества гимнов и од Царям, — пишет Гоголь, — поэзия наша, уже со
времен Ломоносова и Державина, получила какое-то
величественно-царственное выражение. Что их чувства искренни — об этом
нечего и говорить. Только тот, кто наделен мелочным остроумием,
способным на одни мгновенные, легкие соображенья, увидит здесь лесть и
желанье получить что-нибудь…»
Размышляя о значении самодержавия для
России, Гоголь приводит следующие слова Пушкина. «Зачем нужно, —
говорил он, — чтобы один из нас стал выше всех и даже выше самого
закона? Затем, что закон — дерево; в законе слышит человек что-то
жесткое и небратское. С одним буквальным исполненьем закона не далеко
уйдешь; нарушить же или не исполнить его никто из нас не должен; для
этого-то и нужна высшая милость, умягчающая закон, который может явиться
людям только в одной полномощной власти. Государство без полномощного
Монарха — автомат: много-много, если оно достигнет того, до чего
достигнули Соединенные Штаты. А что такое Соединенные Штаты? Мертвечина;
человек в них выветрился до того, что и выеденного яйца не стоит.
Государство без полномощного Монарха то же, что оркестр без
капельмейстера: как ни хороши будь все музыканты, но, если нет среди них
одного такого, который бы движеньем палочки всему подавал знак, никуды
не пойдет концерт. А кажется, он сам ничего не делает, не играет ни на
каком инструменте, только слегка помахивает палочкой да поглядывает на
всех, и уже один взгляд его достаточен на то, чтобы умягчить, в том и
другом месте, какой-нибудь шершавый звук, который испустил бы иной
дурак-барабан или неуклюжий тулумбас. При нем и мастерская скрыпка не
смеет слишком разгуляться на счет других: блюдет он общий строй, всего
оживитель, верховодец верховного согласья!» Как метко выражался Пушкин!
Как понимал он значенье великих истин!»
В недавно вышедшем в свет
новом издании «Пушкин в воспоминаниях современников» утверждается, что в
«Выбранных местах из переписки с друзьями» Гоголь создает
«консервативную легенду» о Пушкине. Но об аналогичных суждениях Пушкина
свидетельствуют и другие источники. Так, например, слова его о
Соединенных Штатах находят подтверждение в мемуарах Веры Ивановны
Анненковой, видевшей Пушкина в январе 1837 года у Великой княгини Елены
Павловны: «Разговор был всеобщим, говорили об Америке. И Пушкин сказал:
«Мне мешает восхищаться этой страной, которой теперь принято
очаровываться, то, что там слишком забывают, что человек жив не единым
хлебом»1.
В другом месте Гоголь называет стихотворение Пушкина
«Странник» (опубликованное в 1841 году в посмертном собрании сочинений
поэта под заглавием «Отрывок») таинственным побегом из города. Издатель
«Русского архива» Петр Иванович Бартенев пишет по этому поводу:
«Припомним также загадочное стихотворение «Отрывок», которое Гоголь в
статье о лиризме наших поэтов назвал таинственным побегом из города. По
словам Гоголя, которые удалось узнать мне частным образом, Пушкин за год
до смерти действительно хотел бежать из Петербурга в деревню; но жена
не пустила»2. Это свидетельство подтверждается записью в дневнике
Екатерины Александровны Хитрово, передавшей слова Гоголя о Пушкине: «Он
хотел оставить Петербург и уехать в деревню; жена и родные уговорили
остаться»3.
В подтверждение монархических убеждений Пушкина Гоголь
приводит его стихотворение «С Гомером долго ты беседовал один…»,
впервые напечатанное в 1841 году под названием «К Н***». Обращаясь к
Василию Андреевичу Жуковскому, Гоголь говорит: «Это внутреннее существо —
силу самодержавного Монарха он (Пушкин. — В.В.) даже отчасти выразил в
одном своем стихотворении, которое между прочим ты сам напечатал в
посмертном собранье его сочинений, выправил даже в нем стих, а смысла не
угадал. Тайну его теперь открою. Я говорю об оде Императору Николаю,
появившейся в печати под скромным именем: «К Н***». Вот ее
происхожденье. Был вечер в Аничковом дворце, один из тех вечеров, к
которым, как известно, приглашались одни избранные из нашего общества.
Между ними был тогда и Пушкин. Все в залах уже собралися; но Государь
долго не выходил. Отдалившись от всех в другую половину дворца и
воспользовавшись первой досужей от дел минутой, он развернул «Илиаду» и
увлекся нечувствительно ее чтеньем во все то время, когда в залах давно
уже гремела музыка и кипели танцы. Сошел он на бал уже несколько поздно,
принеся на лице своем следы иных впечатлений. Сближенье этих двух
противоположностей скользнуло незамеченным для всех, но в душе Пушкина
оно оставило сильное впечатленье, и плодом его была следующая
величественная ода…»
И далее Гоголь цитирует стихотворение в том виде, как оно было опубликовано Жуковским:

  •  
    •  
      •  
        •  

            С Гомером долго ты беседовал один,
            Тебя мы долго ожидали.
            И светел ты сошел с таинственных вершин
            И вынес нам свои скрижали.
            И что ж? Ты нас обрел в пустыне
            под шатром,
            В безумстве суетного пира,
            Поющих буйну песнь и скачущих кругом
            От нас созданного кумира.
            Смутились мы, твоих чуждаяся лучей.
            В порыве гнева и печали
            Ты проклял нас, бессмысленных детей,
            Разбив листы своей скрижали.
            Нет, ты не проклял нас.
            Ты любишь с высоты
            Сходить под тень долины малой,
            Ты любишь гром небес, и также
            внемлешь ты
            Журчанью пчел над розой алой.

Процитировав
стихи Пушкина, Гоголь говорит: «Оставим личность Императора Николая и
разберем, что такое Монарх вообще, как Божий помазанник, обязанный
стремить вверенный ему народ к тому свету, в котором обитает Бог, и
вправе ли был Пушкин уподобить его древнему Боговидцу Моисею?» И далее,
сказав о богоустановленности Царской власти, ведущей свое происхождение
от ветхозаветных пророков, Гоголь замечает: «Кажется, как бы в этом
стихотворении Пушкин, задавши вопрос себе самому, что такое эта власть,
сам же упал во прах перед величием возникнувшего в душе его ответа».
Впоследствии
биографом Пушкина Павлом Васильевичем Анненковым была обнаружена и
напечатана еще одна строфа из этого стихотворения:

  •  
    •  
      •  
        •  
          •  

              [Таков прямой поэт. Он сетует душой
              На пышных играх Мельпомены,
              И улыбается забаве площадной
              И вольности лубочной сцены,]
              То Рим его зовет, то гордый Илион,
              То скалы старца Оссиана,
              И с дивной легкостью меж тем летает он
              Во след Бовы иль Еруслана.

Первые
четыре строки (от слов «Таков прямой поэт») зачеркнуты в автографе,
следовательно, Пушкин испытывал какие-то сомнения, они не подтверждают
всего предыдущего.
История написания пушкинского послания (эпизод о
том, как Император Николай Павлович читал «Илиаду») в первом и
единственном прижизненном издании «Выбранных мест из переписки с
друзьями» была исключена цензурой, что привело к недоумениям и
кривотолкам. Современники считали адресатом стихотворения Николая
Гнедича. Так, Белинский в пятой статье пушкинского цикла («Отечественные
записки», 1844) упоминает его под заглавием «К Гнедичу». Поэт и
литературный критик Степан Петрович Шевырев писал Гоголю 30 января 1847
года: «Как мог ты сделать ошибку, нашед в послании Пушкина к Гнедичу
совершенно иной смысл, смысл неприличный даже? Не знаю, как Плетнев не
поправил тебя. Послание адресовано к Гнедичу: как же бы Пушкин мог
сказать кому другому «ты проклял нас»?4
Замечание Шевырева несправедливо. Во-первых, смысл стихотворения прямо противоположный:

  •  
    •  
      •  
        •  
          •  

              Ты проклял нас, бессмысленных детей,
              Разбив листы своей скрижали.
              Нет, ты не проклял нас…

Во-вторых,
Шевырев, как и Гоголь, цитирует стихи Пушкина по первой публикации. Ни
тот, ни другой не видели автографа, а в нем указанная строка читается
иначе: «Ты проклял ли, пророк, бессмысленных детей…»
В ответ Гоголь
посылает Шевыреву исключенный цензурой отрывок статьи и в приписке
сообщает: «Слух о том, что это стихотворение Гнедичу, распустил я. С
моих слов повторили это «Отечественные Записки»5.
Так или иначе,
первые издатели Пушкина в комментариях указывали, что послание «С
Гомером долго ты беседовал один…» адресовано Императору Николаю
Павловичу. Помимо авторитета Гоголя, имел значение и тот факт, что
стихотворение датировалось 1834 годом, в то время как Гнедич умер в 1833
году. Маловероятно, что Пушкин стал бы писать почти панегирик Гнедичу,
обращаясь к нему как к живому… («Ты любишь с высоты /Сходить под тень
долины малой, /Ты любишь гром небес…»). Последняя палеографическая
экспертиза подтвердила, что дата «1834» в черновом автографе написана
рукой Пушкина6.
В советском литературоведении утвердилось мнение, что
это стихотворение обращено к Гнедичу как переводчику «Илиады»7. Тем не
менее многие вопросы остаются без ответов. Если Пушкин имел в виду
Гнедича, то почему Жуковский не назвал адресата? Кто написал «К Н***» в
беловой рукописи и кто скрыт под этим названием? Откуда Белинский мог
знать то, чего не знали Плетнев и Жуковский? Зачем Гоголь распространял
слух, что стихотворение адресовано Гнедичу?
Создается впечатление,
что Гоголь знал нечто такое, чего не знали друзья Пушкина. История,
рассказанная в статье «О лиризме наших поэтов», находит подтверждение в
«Записках А.О.Смирновой», изданных ее дочерью Ольгой Николаевной
Смирновой. Вот уже более ста лет они вызывают споры в отношении
подлинности8. Здесь, в частности, упоминаются поэмы и стихотворения
Пушкина, которые Александра Осиповна передавала на прочтение Императору
Николаю Павловичу. Среди них — «стихи Н., когда Государь читал «Илиаду»
перед балом». «Этот последний факт, — говорил Пушкин, — я рассказал
Гоголю, который записал его, так он был им поражен»9. На вопрос поэта,
почему она настаивала на том, чтобы тотчас показать Государю эти стихи,
Смирнова сказала: «Потому что они прекрасны и доставили ему
удовольствие, да вы и сами отлично знаете, что он мне ответил». Ответил
же Государь, по ее словам, следующее: «Я и не подозревал, чтобы Пушкин
до такой степени за мною наблюдал и чтобы это даже могло поразить его.
Это не поразило никого более из бывших на бале»10.
Но все-таки нельзя
не признать, что смысл стихотворения не может быть объяснен до конца.
Возможно, что Пушкин имел в виду и великий труд Гнедича, и Государя
Николая Павловича (его, может быть, более), читавшего «Илиаду», которая и
была ему посвящена переводчиком.

1. Андроников И. Лермонтов: Исследования и находки. М., 1964. С.175.
2.. Зайцев А.Д. Петр Иванович Бартенев. М., 1989. С.78.
3. Гоголь в Одессе 1850-1851 // Русский архив. 1902. ? 3. С.554.
4. Переписка Н.В.Гоголя. М., 1988. Т.2. С.345.
5. Миллер О.Ф. Неизданные письма Гоголя // Русская старина. 1875. ? 12. С.661.
6. Соловьева О.С. Рукописи Пушкина, поступившие в Пушкинский Дом после 1837 г. М.-Л., 1964. С.25,91.
7. Мейлах Б.С. «С Гомером долго ты беседовал один…» // Стихотворения Пушкина 1820 — 1830-х годов. Л., 1974.
8.
В последнее время этот вопрос был поднят снова. В 1999 году
издательства «Московский рабочий» и НПК «Интелвак» выпустили «Записки
А.О.Смирновой, урожденной Россет (с 1825 по 1845 гг.)» в сопровождении
статей Л.Крестовой и А.Пьянова с противоположными оценками их
подлинности. Однако вопреки утверждению, что «Записки А.О.Смирновой»,
опубликованные ее дочерью О.Н.Смирновой, воспроизводятся полностью,
новое издание представляет собой лишь текст, печатавшийся в журнале
«Северный вестник» за 1893 год (отдельное издание СПб., 1894). Между тем
«Записки» продолжались печататься и в 1894 году, а затем были изданы
отдельно (СПб., 1895. Ч.1; СПб., 1897. Ч.2). Таким образом, вне поля
зрения составителя К.Ковальджи осталась половина текста. В связи с
ошибкой публикатора попытку восстановления авторитета названных мемуаров
нельзя признать удачной.
9. Записки А.О.Смирновой. Издание редакции журнала «Северный вестник». СПб., 1895. С.320.
10. Там же. С.321.