Поиск

Сергей Иванович Ожегов

Сергей Иванович Ожегов

Сергей Иванович Ожегов


Что иссякло в одном потоке, то могло уцелеть в другом.
Из «Филологических наблюдений над составом русского языка» протоиерея Герасима Павского

В
истории русской филологии ХХ века есть люди знаменитые: академики
А.А.Шахматов, Л.В.Щерба, Б.А.Ларин, В.В.Виноградов, профессора
Н.Н.Дурново и И.Г.Голанов… Среди них — Сергей Иванович Ожегов: историк
русского литературного языка, лексиколог, педагог. Однако если ученые
труды Сергея Ивановича, составившие веху в развитии отечественной науки,
продолжают до сих пор обсуждаться, а знаменитый ожеговский «Словарь
русского языка» можно найти едва ли не в каждом доме, то его
человеческий облик — облик благообразного, мягкого, обаятельного в своей
непосредственности интеллигента старых времен, с классической бородкой и
внимательным изучающим взглядом, — с годами, как ни печально это
признать, тускнеет. «Словарь» знает всякий, его автора — почти никто…
Сергей Иванович Ожегов родился 23 сентября (по новому стилю) 1900 года в
поселке Каменное Новоторжского уезда Тверской губернии. Отец его, Иван
Иванович Ожегов, работал инженером-технологом на местной фабрике. У
С.И.Ожегова (старшего из детей) было два брата: средний — Борис и
младший — Евгений.
В канун первой мировой войны семья С.И.Ожегова
переезжает в Петроград, где он оканчивает гимназию. Сережа был живой и
веселый мальчик. Дочь Сергея Ивановича Наталия Сергеевна рассказывала: в
гимназии преподавал француз, не знавший русского языка, и ученики
любили подшучивать над ним. Сережа, бывало, спрашивал учителя: «Месье,
можно в сортир?1» и тот, конечно же, отвечал: «Да, пожалуйста, выйдите».
По словам Сергея Сергеевича, сына Ожегова, у отца была «бурная, горячая
молодость»: он увлекался футболом, только входившим тогда в моду,
состоял в спортивном обществе, «еще почти мальчишкой вступил в партию
эсеров».
В 1918 году Сергей Ожегов поступает в Петроградский
университет. Увлечение именно филологией, возможно, оказалось
наследственным. Мать Сергея Ивановича, Александра Федоровна (в
девичестве Дегожская), приходилась внучатой племянницей известному
филологу и педагогу, профессору Петербургского университета протоиерею
Герасиму Петровичу Павскому (1787-1863). Его «Филологические наблюдения
над составом русского языка» были удостоены Демидовской премии и изданы
дважды. Так Императорская Академия наук почтила труд русского ученого,
быть может, в силу своего священства понявшего дух и строй языка шире и
яснее, чем многие талантливые современники. Его почитали, с ним не раз
советовались ученейшие мужи: А.Х.Востоков, И.И.Срезневский, Ф.И.Буслаев.
Конечно же, об этом знал С.И.Ожегов.
Начавшиеся университетские
занятия скоро пришлось прервать — С.И.Ожегов ушел добровольцем на фронт.
Судьба предоставила ему первое по-настоящему мужское испытание, которое
он выдержал, участвуя в боях на западе России, у Карельского перешейка,
на Украине.
Окончив службу в 1922 году в штабе Харьковского
военного округа, он сразу же вернулся в университет на факультет
языкознания и материальной культуры. В 1926 году С.И.Ожегов завершает
курс обучения и поступает в аспирантуру, несколько лет усиленно
занимается языками и историей родной словесности, участвует в семинаре
Н.Я.Марра и слушает лекции С.П.Обнорского в Институте истории литератур и
языков Запада и Востока в Ленинграде. К этому времени относятся его
первые научные опыты. В собрании С.И.Ожегова в Архиве РАН сохранился
«Проект словаря революционной эпохи» — предвестник будущей капитальной
работы авторского коллектива под руководством Д.Н.Ушакова, где
С.И.Ожегов был одним из самых активных участников, «движителей», как
называл его учитель.
Следует заметить, что научная атмосфера в
Ленинграде 1920-х годов способствовала творческому росту молодежи. Там
преподавали Б.А.Ларин, В.В.Виноградов, Б.В.Томашевский, Л.П.Якубинский.
Старая академическая профессура, имевшая большой опыт и богатые
традиции, поддержала начинающего талантливого исследователя. «Кроме
В.В.Виноградова, представление его (С.И.Ожегова. — О.Н.) в аспирантуру
подписали профессора ЛГУ Б.М.Ляпунов и Л.В.Щерба»2. Это были крупнейшие
филологи своего времени, глубокие знатоки славянских литератур, языков и
диалектов, не только теоретики, но и тонкие экспериментаторы (вспомним
знаменитую лабораторию фонетики, которую организовал Л.В.Щерба).
С
конца 1920-х годов С.И.Ожегов работает над «Толковым словарем русского
языка» — Ушаковским словарем, как назвали его позже. Это время было
исключительно плодотворным для ученого, влюбленного в словарную работу.
Коллеги — Г.О.Винокур, В.В.Виноградов, Б.А.Ларин, Б.В.Томашевский и
прежде всего Д.Н.Ушаков — помогали и в какой-то мере воспитывали
С.И.Ожегова. Но особенно любил и почитал он Дмитрия Николаевича Ушакова —
легендарного русского ученого, педагога, самобытного художника,
собирателя и знатока народной старины, мудрого и мужественного человека,
почти забытого сейчас. Нетрудно понять, какая ответственность лежала на
нем, предпринявшем издание первого толкового словаря советской эпохи
(кстати, именно за отсутствие «советскости», за «мещанство» и уклонение
от «созвучных эпохе» задач беспощадно критиковали этот труд). В ходе
дискуссии 1935 года авторы подвергались грубым нападкам. Вот как сообщал
об этом С.И.Ожегов в письме Д.Н.Ушакову от 24 декабря 1935 года, имея в
виду М.Аптекаря, их «штатного» обвинителя: «Основные положения
«критики»: политически незаостренный, беззубый, демобилизирующий
классовую борьбу <…> Хулиганско-кабацкая терминология тоже
«разоружает». Причина — неисправимый индоевропеизм, буржуазное и
мелкобуржуазное мышление <…> Будет еще бой! <…> А вообще
много было курьезного и преимущественно мерзкого, гнусного. Несмотря на
всю гнусность <…> все эти мнения отражают хоть боком известные
настроения, с которыми надо считаться, тем более, что они вполне
реальны»3. Были споры и между самими авторами, имевшими различные, порой
непримиримые позиции. С.И.Ожегов, по своему душевному складу очень
деликатный и мягкий, немало помогал Д.Н.Ушакову, «сглаживая углы».
Недаром в среде «ушаковских мальчиков» (так называли учеников
Д.Н.Ушакова) он слыл большим дипломатом и имел прозвище Талейран.
В
1936 году С.И.Ожегов переезжает в Москву и быстро входит в ритм
столичной жизни. Но главное, его учитель и друг Д.Н.Ушаков был теперь
рядом. Общение с ним в квартире на Сивцевом Вражке стало постоянным.
В 1937-1941 годах С.И.Ожегов преподает в Московском институте
философии, литературы и искусства. Его увлекают не только сугубо
теоретические материи, но и язык поэзии, вообще художественной
литературы, произносительная норма (недаром он вслед за Д.Н.Ушаковым,
крупнейшим специалистом по стилистике речи, позже консультирует
редакторов на радио).
В Ленинграде остались два брата. Младший брат
Евгений умер еще до войны, заразившись туберкулезом. Умерла и его
маленькая дочка. Когда началась Отечественная война, средний брат —
Борис — по причине слабого зрения не смог уйти на фронт, активно
участвовал в оборонительном строительстве и в блокаду умер от голода,
оставив после себя жену и двух маленьких детей. Вскоре ушла из жизни и
любимая матушка. Но и здесь несчастья не кончились. Однажды бомба попала
в квартиру, где жила семья Бориса Ивановича, и на глазах у крошечной
дочери погибли маленький брат и мать. Сергей Иванович взял к себе Наташу
и воспитал ее как родную дочь. Вот как об этом писал С.И.Ожегов своей
тете, Зинаиде Ивановне Ожеговой, в Свердловск 5 апреля 1942 года:
«Дорогая тетя Зина! Наверное, не получила ты моего последнего письма,
где я писал о смерти Бори 5 января. А на днях получил еще, новое
горестное известие. В середине января умер Борин сын Алеша, 26 января
мама скончалась, а 1 февраля Борина жена Клавдия Александровна. Никого
теперь у меня не осталось. Не мог опомниться. Четырехлетняя Наташа жива,
еще там. Вызываю ее к себе в Москву, м[ожет] б[ыть] удастся перевезти.
Буду сам пока нянчить…» (из архива Н.С.Ожеговой).
Работа над
Словарем закончилась в предвоенное время. В 1940-м году вышел последний
4-й том. Это стало настоящим событием. А С.И.Ожегов жил уже новыми
замыслами. Один из них — составление популярного толкового однотомного
словаря — подсказал ему Д.Н.Ушаков. Но помешала война. Ученых
эвакуировали в августе-октябре 1941 года. Практически весь Институт
языка и письменности оказался в Узбекистане. Д.Н.Ушаков сообщал позже об
этом путешествии в письме к Г.О.Винокуру: «Вы были свидетелем нашего
скоропалительного отъезда в ночь на 14/Х. Как мы ехали? Казалось, что
плохо (тесно, спали вроде как по очереди…) Два раза в пути, в
Куйбышеве и Оренбурге, нам по какому-то распоряжению выдали хлеба по
огромной буханке на ч[елове]ка. Сравнить это с той массой горя,
страданий и жертв, к[ото]рые выпали на долю тысячам и тысячам других! — В
нашем поезде один вагон — академический, другие: «писатели», киношники
(с Л.Орловой — сытые, избалованные нахлебники в мягком вагоне)…»4

С.И.Ожегов остался в Москве. Он разработал и читал студентам
пединститута курс русской палеографии, дежурил в ночных патрулях,
охраняя родной дом — впоследствии Институт русского языка. В эти годы
С.И.Ожегов исполнял обязанности директора Института языка и
письменности. Вместе с другими учеными он организует языковедческое
научное общество, изучает язык военного времени. Многим это не
нравилось. В письме к Г.О.Винокуру он сообщал: «Зная отношение ко мне
некоторых ташкентцев, я и к Вашему молчанию склонен относиться
подозрительно! Меня ведь винят и в болезни ДН (т.е. Ушакова. — О.Н.), и
за отказ ехать из Москвы, и за создание в Москве «общества»
лингвистического, как там кажется называют, и еще за многое…»5
Во
время войны коллеги С.И.Ожегова, не без его помощи, начали возвращаться
из эвакуации в Москву. Не вернулся только Д.Н.Ушаков. Климат Ташкента
оказался губительным, его сильно мучила астма, и 17 апреля 1942 года он
скоропостижно умер. 22 июня ученики и коллеги почтили память Д.Н.Ушакова
на совместном заседании филологического факультета Московского
университета и Института языка и письменности. В числе выступавших был и
С.И.Ожегов. Он говорил о главном деле жизни своего учителя — «Толковом
словаре русского языка»6.
В 1947 году С.И.Ожегов вместе с другими
сотрудниками Института русского языка направляет письмо И.В.Сталину7 с
просьбой не переводить Институт в Ленинград, что могло бы существенно
нарушить сложившуюся структуру. Институт был оставлен в Москве, и
С.И.Ожегов наконец занялся своим детищем — «Словарем русского языка».
1-е издание этого ставшего ныне классическим «тезауруса» вышло в 1949
году и сразу же обратило на себя внимание. С.И.Ожегов получал сотни
писем с просьбами прислать словарь, объяснить то или иное слово. Ученый
никому не отказывал.
«…известно, что пролагающий новую дорогу
встречает много препятствий», — писал знаменитый предок С.И.Ожегова
Г.П.Павский8. Так и С.И.Ожегов не только удостоился заслуженных похвал,
но навлек на себя и тенденциозную критику. 11 июня 1950 года газета
«Культура и жизнь» опубликовала рецензию некоего Н.Родионова с весьма
показательным названием «Об одном неудачном словаре». С.И.Ожегов написал
ответное письмо редактору газеты, а копию послал в «Правду». В
13-страничном послании9 нет ни малейшего стремления унизить
горе-рецензента. Ученый предъявлял ему обоснованно жесткую, корректную,
научную аргументацию и в итоге одержал победу. При жизни С.И.Ожегова
Словарь выдержал восемь изданий; каждое он тщательно дорабатывал.
В
архиве Н.С.Ожеговой сохранился любопытный документ — копия письма
С.И.Ожегова от 20 марта 1964 года в издательство «Советская
энциклопедия», в котором ученый, в частности, пишет: «В 1964 году вышло
новое стереотипное издание моего однотомного «Словаря русского языка».
Сейчас работает образованная при Отделении литературы и языка АН СССР
Орфографическая комиссия, рассматривающая вопросы упрощения и
усовершенствования русской орфографии. В недалеком, по-видимому, будущем
эта работа завершится созданием проекта новых правил правописания. В
связи с этим я нахожу нецелесообразным дальнейшее издание Словаря
стереотипным (здесь и далее курсив наш. — О.Н.) способом. Я считаю
необходимым подготовить новое переработанное издание <…> Кроме
того, и это главное, я предполагаю внести ряд усовершенствований в
Словарь, включить новую лексику, вошедшую за последние годы в русский
язык, расширить фразеологию, пересмотреть определения слов, получивших
новые оттенки значения… усилить нормативную сторону Словаря». Не без
споров проходило обсуждение Словаря и в академических кругах. Бывший
преподаватель С.И.Ожегова, а позднее академик С.П.Обнорский,
редактировавший 1-е издание, впоследствии концептуально разошелся с
Ожеговым (разногласия наметились еще в конце 1940-х годов) и устранился
от участия в работе над Словарем. Вот фрагмент письма С.П.Обнорского,
проясняющий суть их разногласий: «Конечно, всякая орфография условна. Я
понимаю, что в спорных случаях можно условиться там-то писать слитно,
или раздельно, или с дефисом, или с малой, или с большой буквы. С этим я
соглашаюсь, как мне ни противно по Ушакову читать «причем» (ср.при
этом!) (я вижу все-таки «при чем»). Но писать «горий» вм[есто]
«горский», «высий» вм[есто] «высший», «вящий» вм[есто] «вящший» это
произвол. Это все равно, что условиться «дело» писать через «деко»,
например. Я на такой произвол идти не могу. Пусть идет кто-нибудь
другой, для которого и «корова» можно писать через два ятя и т.д.»10
Были и издательские разногласия.
Г.П.Павскому, кстати, тоже не раз
приходилось отвечать на критику: «Есть люди, которым не нравится мое
сличение Русских слов с словами иноземных языков. Им кажется, что при
таком сличении уничтожается самобытность и самостоятельность Русского
языка. Нет, я никогда не был того мнения, что Русский язык есть сборник,
составленный из разных языков иноплеменных. Я уверен, что Русский язык
образовался по собственным своим началам…»11 Спокойное достоинство, с
каким делал это Г.П.Павский, было для С.И.Ожегова хорошим примером.

1940-е годы стали едва ли не самыми плодотворными в жизни С.И.Ожегова.
Задуманные тогда проекты нашли воплощение позднее, в 1950-е годы. Один
из них — создание Центра, или Сектора, как его потом назвали, по
изучению культуры речи. С 1952 года и до конца жизни С.И.Ожегов
возглавляет Сектор, центральным направлением деятельности которого стали
изучение и пропаганда родной речи — не примитивная, как сейчас (вроде
прогулочной телепрограммы «Говорите правильно»), а всеобъемлющая. Он и
его сотрудники выступали по радио, консультировали дикторов и
театральных работников, заметки С.И.Ожегова о языке нередко появлялись в
периодической печати, он был постоянным участником литературных вечеров
в Доме ученых, привлекал к сотрудничеству писателей, деятелей
искусства. Тогда же начали выходить под его редакцией и в соавторстве
знаменитые словари произносительных норм, которые знали и изучали даже в
русском зарубежье (см. публикуемые ниже письма «парижанина»
А.Н.Бурнашева).
В 1950-е годы при Институте русского языка
появляется новое периодическое издание — научно-популярная серия
«Вопросы культуры речи», организатором которой стал С.И.Ожегов. Здесь
печатались молодые коллеги и ученики С.И.Ожегова, ставшие затем
известными русистами-нормативистами: Ю.А.Бельчиков, В.Л.Воронцова,
Л.К.Граудина, В.Г.Костомаров, Л.И.Скворцов, Б.С.Шварцкопф и многие
другие. Внимание и уважение С.И.Ожегова к начинающим талантливым
исследователям неизменно привлекало к нему людей. Он умел разглядеть в
человеке индивидуальность, что помогло молодежи, сплотившейся вокруг
него, — «ожеговцам», «могучей кучке» — творчески раскрыться, подхватить и
развить идеи и замыслы учителя.
Еще одним «делом жизни» С.И.Ожегова
(наряду с изданием «Словаря русского языка») была организация нового
научного журнала «Русская речь» (первый номер вышел после смерти
С.И.Ожегова в 1967 году) — пожалуй, самого многотиражного из
академических журналов, пользующегося популярностью и заслуженным
уважением и сейчас.
Являясь глубоким академическим специалистом и
ведя обширную преподавательскую деятельность (он многие годы работал в
МГУ), С.И.Ожегов все же не был кабинетным ученым и с присущей ему доброй
иронией живо откликался на новшества в языке рядового человека
«космической» эпохи. В статье, посвященной 90-летию со дня рождения
С.И.Ожегова, одна из самых талантливых и преданных его учениц профессор
Л.К.Граудина писала: «С.И.Ожегов неоднократно повторял мысль о том, что
нужны экспериментальные [курсив наш. — О.Н.] исследования и постоянно
действующая служба русского слова. Обследования состояния норм
литературного языка, анализ действующих тенденций и прогнозирование
наиболее вероятных путей развития — эти стороны <…> «разумной и
объективно оправданной нормализации» языка составляют важную часть
деятельности отдела культуры речи и в наши дни»12.
Последние годы
жизни С.И.Ожегова были омрачены нападками со стороны «коллег». Некоторые
из них, особенно искусные в интригах, называли Сергея Ивановича «не
ученым» (sic!). Будь он более практичным, он, без сомнения, мог иметь
«лучшую репутацию». Но Сергей Иванович был предельно далек от
конъюнктурщины в науке. И поколение «новых марристов», неуклонно
продвигавшееся в первые ряды, не простило ему человеческой и научной
принципиальности.
Впрочем, были и те, кто до конца шел вместе с ним и
спустя десятилетия остался верным делу учителя, в отличие от
отвернувшихся от С.И.Ожегова сразу после его смерти и примкнувших к
более «перспективным» деятелям…
Особая тема — увлечения
С.И.Ожегова. Он был, что называется, весьма интересным мужчиной «не без
индивидуальности», страстным, грациозным, влюбчивым. Юношеский азарт,
притягательную силу «электрического» взгляда сохранял он всю жизнь.
Любовь оставалась с ним неизменно. Вот как об этом писал С.С.Ожегов:
«Отзвуки молодости, своеобразное «гусарство» всегда жили в отце. Всю
жизнь он оставался худощавым, подтянутым, внимательно следящим за собой
человеком. Спокойный и невозмутимый, он был способен и на
непредсказуемые увлечения. Он нравился и любил нравиться женщинам…»13
О его душевных качествах свидетельствуют письма к Сергею Ивановичу,
преисполненные сердечной благодарности. Вот одно из них — от работавшего
в конце 1950 — начале 1960-х годов по договору в Секторе культуры речи
Е.А.Сидорова (19 августа 1962 года): «С чувством не только глубокого
удовлетворения, но и большого удовольствия пишу я Вам эти строки,
дорогой Сергей Иванович, — вспоминая последнюю нашу беседу, не длинную,
но такую душевную. Она, беседа эта — как и письмо Ваше, так меня
растрогала, что сейчас вот я чуть не написал «мой дорогой друг»… Уж не
обессудьте на этом! Но нельзя ведь не быть растроганным: новый
наступающий — космический!! (размах-то какой!) — век ничуть, видимо, не
отражается на душевности таких отношений, какие, к моей неподдельной
радости, установились между нами»14.
С.И.Ожегова называли русским
барином. Он обладал своей «поступью», имел изысканные манеры и всегда
следил за своим внешним видом, по-особому присаживался (не «бухался с
ног», как сейчас) и говорил. Его облик был удивительно гармоничен:
священническое лицо, аккуратная, с годами поседевшая бородка, манеры
старого аристократа. Однажды С.И.Ожегов, Н.С.Поспелов и Н.Ю.Шведова,
приехав в Ленинград, попросили таксиста отвезти их в Академию (наук).
Таксист же, поглядев на С.И.Ожегова, поехал в …духовную академию.

Последние годы С.И.Ожегов не раз говорил о смерти, рассуждал о вечном.
По воспоминаниям близких людей, во время нападок он не боролся с
клеветниками и «не оспаривал глупца», но, испытывая боль душевную,
плакал…
С.И.Ожегов скончался 15 декабря 1964 года. Он хотел,
чтобы его похоронили на Ваганьковском кладбище по христианскому обряду, и
безумно боялся кремации (по рассказам Н.С.Ожеговой). Но это желание
Сергея Ивановича исполнено не было. И теперь его прах покоится в стене
Новодевичьего некрополя. Наталия Сергеевна Ожегова рассказывала, что
слово «Бог» в их семье присутствовало постоянно. Религиозным в полном
смысле слова Сергей Иванович не был, но Пасху свято соблюдал и ходил ко
всенощной в Новодевичий монастырь…
Есть такое слово —
«богорадить», то есть посвящать себя богоугодным делам. Сергей Иванович
Ожегов и был таким «богорадным», «хорошим русским человеком и славным
ученым»15, жизнь которого, не слишком долгая, но яркая, стремительная,
богатая событиями и встречами, — достойна нашей памяти.

В
качестве приложения публикуются фрагменты переписки С.И.Ожегова. Как
письма самого С.И.Ожегова, так и письма к нему существенно дополняют его
облик — ученого и человека, доносят до нас дух времени, в которое он
жил и работал.
Автор сердечно благодарит Людмилу Карловну Граудину
за предоставленные фотографии и доверительные беседы о С.И.Ожегове и
Наталию Сергеевну Ожегову, оказавшую неоценимую помощь в подготовке
этого материала. Хотелось бы выразить особую признательность Сергею
Сергеевичу Ожегову за подробную консультацию и Наталии Юльевне Шведовой,
прочитавшей рукопись.
Все письма и многие фотографии публикуются
впервые. Расшифровка сокращений и необходимые дополнения даны в
квадратных скобках. Редакционные сокращения указаны отточиями в угловых
скобках. Сохранены авторское словоупотребление и пунктуация. В письмах
А.Н.Бурнашева сохранены и оставлены без комментариев вызванные понятным
волнением перед знаменитым адресатом стилистические погрешности.

.Н.Бурнашев — С.И.Ожегову16
Париж, 22. IV. 56.

Товарищ,
Простите, что я пользуюсь Вашим любезным разрешением направлять
послания и замечания в Ваш отдел и из далекого Парижа обращаюсь к Вам.
Дело в том, что я сов[етский] гражданин, но обстоятельствами вынужден
проживать постоянно в Париже и, как побочная профессия, даю иностранцам
уроки русского языка. Поэтому я особенно приветствую появление Вашего
опыта словаря-справочника для правильного ударения и произношения17.
Бегло его просмотрев, я сразу же наткнулся на некоторые, на мой взгляд,
спорные утверждения. Будьте добры, не примите это как критику, на что я
не имею никакого права, а как на желание установить для себя
правильность некоторых ударений, которые вызывают во мне сомнения. На
отдельном листе я их выпишу и буду бесконечно рад, если Вы найдете
возможным мне ответить и поддержать дальнейшую письменную связь.
<…>
I. Судно1 (сосуд).
Судно2 (не судно) (Корабль)
Не спорно ли, и считаете ли допустимым для сосуда ставить ударение на последнем слоге? Судно.
II. Алоэ — если это название взято с французского языка, то неправильней ли? алоэ.
III. Бал, на балу, почему не упомянуть об устаревшей, но правильной форме на бале (Пушкин, Лермонтов, Достоевский, Тургенев).
IV. Казак (допустимо казаки). В старину для казаков ударение считалось обидным.
V. Фунт, множ[ественное] число не указано. Допустимо ли фунты? (Как англ[ийская] монета)?
VI. Почему теперь принято: фронт — на фронтах, фронтов? а не фронтах, фронтов. Как фруктах, фруктов, фунтах, фунтов.
VII. Деньги… (допустимо деньгам, деньгами, о деньгах)? В прошлом было
н е д о п у с т и м о деньгами и т.д. Так же, как уголь, угля и т.д.
Я, как пример, привел наудачу несколько пунктов, вызывающих для меня
затруднения, и не осмеливаюсь продолжить этот перечень, не зная, как Вы
приймете мое обращение к Вам.
Остаюсь с дружеским приветом.
А.Бурнашев
Р.S. Думаю, что связь с заграницей не явится препятствием и паче не предосудительна.
А.Б.18

С.И.Ожегов — А.Н.Бурнашеву
[Москва], 28/V — 56 г.

Глубокоуважаемый господин Бурнашов!
Получил Ваше письмо с замечаниями к словарю ударений. Прежде всего отвечу Вам по поводу ударения в приводимых Вами словах.
В слове судно (сосуд) не дана предупредительная помета потому, что
данное слово в этом значении обычно не имеет колебаний в ударении.

Слово алоэ вряд ли заимствовано из французского, так как оно было
известно в русском из греческого еще в средневековье. Ударение на втором
слоге подтверждается существовавшим ранее написанием алой и
употреблением именно этой формы в стихах Пушкина.
Форма на бале не
дана потому, что она в настоящее время вовсе не употребительна. Словарь
же не ставил себе задачи показать все случаи расхождения современного
ударения и формообразования с классиками.
Множественное фунты современному литературному языку не свойственно.
Многие односложные слова из числа заимствованных претерпели изменения в
ударении, перейдя в разряд слов с подвижным ударением. Отсюда
современное фронтов, фронтами и т.д.
Нормальным для современного
литературного языка является деньгам, деньгами, деньгах. Ударение на
первом слоге в этих падежах — устарелое. Люди, принадлежащие к
старейшему поколению, и теперь предпочитают старое ударение.
Больше
всего меня заинтересовало Ваше примечание к слову «казак» о том, что в
старину сами казаки предпочитали наконечное ударение, а произношение
другое считали для себя обидным. Для изучения развития русского ударения
в последние столетия очень существенно знать оценку вариантов ударения
самим говорящим, т[ак] к[ак] очень часто эта оценка зависела от
принадлежности говорящего к тому или иному социальному слою или
профессии, от принадлежности по рождению к какой-нибудь местности, где
ударение отличается иногда от литературного или от принадлежности к
старшему поколению, усвоившему те или иные произносительные привычки и
неодобрительно относящемуся к новшествам у молодых.
Я понял из Вашего письма, что у Вас есть еще замечания и что Вы охотно поддержали бы с нами связь присылкой новых заметок.
Зав.сектором культуры речи
(Серг. Ив. Ожегов)19

А.Н.Бурнашев — С.И.Ожегову
Vanves, 14 июня 1956

Многоуважаемый Сергей Иванович,
Получение Вашего письма было для меня большим, неожиданным и радостным
сюрпризом. Я не ожидал отклика на мои скромные заметки и теперь
несколько смущен, так как Ваше имя известно нам, парижанам, Вашим
словарем мы охотно пользуемся, я ж не имею ни достаточной эрудиции в
области филологии, ни морального права отнимать Ваше время на переписку
со мной. Но, право, оторванность от Родины (я больше 30 лет проживаю за
границей) заставляет меня особенно радоваться непосредственному контакту
с Москвой, тем более что я лично — советский гражданин и только из-за
семейных обстоятельств не могу вернуться домой. Простите за выступление.
Теперь мне хочется подчеркнуть, что издание такого словаря-справочника
чрезвычайно своевременно и необходимо. Ведь как в старое время, возможно
и теперь, арбитром для правильного произношения и ударения в русском
языке являлся круг культурных москвичей. Именно московская речь
считалась наиболее чистой и правильной. Именно Москва говорила
правильно, а не чиновный Петербург с его ччто и скуччно!
Явление,
что город и известный круг является законодателем правильной речи — не
чисто русское явление. Во Франции в грамматике «Larousse XX» прямо
указано, что правильным произношением обладает парижанин культурного
слоя. В Англии Оксфорд и Кембридж задают тон. В Германии Ганновер —
сохранил чистоту немецкой речи и т.д.
Я, поскольку мог, старался
сохранить семейные традиции речи и ударений, так как воспитывался в
семье внучки Пушкина (дочь сына поэта Александра Александровича моя
бабушка по отчиму), в семье, в которой чрезвычайно щепетильно относились
к Русскому слову. Кроме того мне бы очень хотелось отвести от себя одно
обвинение, что старшее поколение часто неодобрительно относится к
новшествам молодых. Некоторые ударения в Вашем словаре (о! их очень
мало!) я рассматриваю ни как новшества, а как рабское вторжение в
литературную речь вульгаризмов и просторечья. Так, напр[имер]: простыни,
разг. баржа и т.д. Это для меня почти равно — магазин, столяр,
молодеж[ь], офицера, где у Вас всюду стоит приставка НЕ и что мне
показывает, что эти ошибки сильно вкоренены в известном слое общества
(как и в мое время), но имеют, пожалуй, больший шанс проскочить в
литературную речь, чем раньше. Я не успел просмотреть весь словарь, и
чтоб ответить на Ваше письмо и показать, как оно мне ценно, тороплюсь
Вам писать, но попрошу Вас не принять это за назойливость, если я
осмелюсь еще раз Вас побеспокоить, мне так дорога связь с Родиной и так
хотелось бы самому быть чем-нибудь полезным, пригласить кого-нибудь в
Париж, списаться, и, право, мне кажется, такая связь могла бы быть
взаимно-полезной и плодотворной. <…>
Еще раз,
многоуважаемый Сергей Иванович, простите за далеко не академический тон
письма, поймите, что оно продиктовано благодарностью к Вам и не
<…> осудите. Вашим словарем мне уже как доказательством пришлось
воспользоваться, чтоб показать одной особе, что слова: уплоче[вай],
заплочено и им подобные неправильны, мне лично, она не хотела верить,
печатному — слову — поверила.
Заканчивая этим, остаюсь глубоко-уважающий Вас и благодарный
Алексей Ник. Бурнашев20.

П.Оболенский — С.И.Ожегову21
[Ленинград], 25.V. [19] 64

Многоуважаемый Сергей Иванович,
Мне захотелось кое-что дополнить к моему прошлому письму и поделиться с
Вами теми моими мыслями, которые бродят во мне все по тому же вопросу: о
произношении. <…>
По радио, думается мне, надо было бы
обратить особенное внимание на правильное произношение русских, но
пришедших к нам слов с запада. Наш язык подсказывает нам, что почти все
согласные (больше всего д, т, н) мы произносим мягко, но есть и такие
слова, которые дикторы произносят сотни раз в день и которые искажаются
именно потому, что согласные в них произносятся «по-русски». Возьмите
слово «центнер». Звук «н» необходимо произнести очень твердо, а дикторы
всегда думают, что надо как-то сказать по-русски: цен(ь)тн (ь)ер. Другое
слово — «лидер» — тоже звучит ужасно, когда скажут «лид(ь)ер»; мож[ет]
б[ыть], если написать «лидэр», то в письме будет более понятна моя мысль
о том, что «д» надо произнести очень твердо: «лидэр». Говорят: т(ь)емп,
а не «тэмп», «т(ь)ермин», а не «тэрмин», «т(ь)елевизор», а не
«тэлевизор»; тут даже вместо «о» поставят -ёр. Как ужасно, что чистое
-ер теперь всегда и везде обращается в -ёр: мушкетёр вместо «мушкетэр»,
фюникулёр, а не «фюникулэр» и т.д.
Не думаете ли Вы, что следовало
бы обратить внимание на это тех лиц, которые руководят сообщениями
«Последних известий». <…>

Крепко жму Вашу руку.
П.Оболенский22

1. Sortir (франц.) — выходить.
2. Скворцов Л.И. С.И.Ожегов. М., 1982. С.17.
3. Архив РАН. Ф.1516. Оп.2. Ед.хр. 136. Лл. 14-14 об.
4. РГАЛИ. Ф.2164. Оп.1. Ед.хр. 335. Л.27.
5. РГАЛИ. Ф.2164. Оп.1. Ед.хр. 319. Л.12 об.
6. Выступления С.И.Ожегова и других участников того памятного заседания
были опубликованы совсем недавно Т.Г.Винокур и Н.Д.Архангельской. См.:
Памяти Д.Н.Ушакова (к 50-летию со дня смерти)// Известия РАН. Серия
литературы и языка. Том 51. N 3. 1992. С.63-81.
7. Архив РАН. Ф.1516. Оп.1. Ед.хр. 223.
8. Павский Г.П. Филологические наблюдения над составом русского языка. Изд. 2-е. СПб., 1850. С.III.
9. Архив РАН. Ф.1516. Оп.1. Ед.хр. 225.
10. Архив РАН. Ф.1516. Оп.2. Ед.хр. 113. Л.5 об.
11. Павский Г.П. Указ. соч. С.V.
12. Граудина Л.К. К 90-летию со дня рождения. Сергей Иванович Ожегов. 1900-1964 // Русская речь. 1990, N 4. С.90.
13. Ожегов С.С. Отец // Дружба народов. 1999. N 1. С.212.
14. Архив РАН. Ф.1516. Оп.2. Ед.хр. 136. Л.5.
15. Высказывание Бориса Полевого о С.И.Ожегове (см.: Архив РАН. Ф.1516. Оп.2. Ед.хр. 124. Л.1).
16. А.Н.Бурнашев — парижский корреспондент С.И.Ожегова, эмигрировавший
во Францию после революции. Преподаватель русского языка. Письмо было
отослано на адрес Института языкознания, о чем свидетельствуют надпись
вверху л.1 над текстом — «С.И.Ожегову» (далее следует подпись
[неразборчива] и дата: 5/ V 56 г.) и печать: «Институт языкознания АН
СССР». Вх. N 86-12. 3/V — 56 г.
17. А.Бурнашев имеет в виду издание:
Русское литературное ударение и произношение. Опыт словаря-справочника.
Около 50000 слов / Под ред. Р.И.Аванесова и С.И.Ожегова. М., ГИС, 1955.
18. Архив РАН. Ф. 1516. Оп. 2. Ед. хр. 42. Лл. 1-2 об.
19. Архив РАН. Ф. 1516. Оп. 2. Ед. хр. 4. Лл. 1-2.
20. Архив РАН. Ф. 1516. Оп. 2. Ед. хр. 42. Лл. 3-4 об.
21. П.Оболенский — ленинградский критик и киновед. Участвовал в
предпринятом С.И.Ожеговым анкетировании, целью которого было выяснение
исконного произношения и норм русского языка. Подобные анкеты
рассылались и зарубежным корреспондентам С.И.Ожегова, в частности
профессору Б.Г.Унбегауну в Оксфорд.
22. Архив РАН. Ф. 1516. Оп. 2. Ед. хр. 114. Лл. 3-4.