Поиск

Русское исповедание Степана Васильевича Смоленского

Русское исповедание Степана Васильевича Смоленского

Русское исповедание Степана Васильевича Смоленского


В октябре прошедшего года
исполнилось 125 лет со дня рождения Степана Васильевича Смоленского. Это
событие было отмечено двумя хоровыми концертами в залах консерватории и
мемориальным собранием.
Степан Васильевич Смоленский — одна из
наиболее значительных фигур в истории русской культуры последней трети
XIX — начала ХХ века. Заслуги ученого-медиевиста и педагога и раньше
признавались и высоко оценивались, но долгое время в тени находилась
центральная сфера его интересов — духовно-музыкальная. Основные
документы его архива — многотомные Дневники, масштабные Воспоминания,
огромная переписка — и до наших дней остаются (за редкими и небольшими
исключениями) неопубликованными.
Кого чтили многочисленные музыканты и
любители русской музыки, заполнившие прошедшей осенью консерваторские
залы? Одаренного композитора, чьи духовные сочинения с успехом
исполняются современными хорами в концертных программах, а иногда звучат
и на клиросах наших храмов. Замечательного теоретика музыки, чьи труды,
вместе с трудами его старшего друга — протоиерея Дмитрия Разумовского,
стали основой русской музыкальной медиевистики, основой изучения
русского церковного пения. Превосходного педагога, которому были обязаны
своим образованием, а часто и самой возможностью достойной жизни
десятки и сотни мальчиков и юношей казанской Учительской семинарии,
затем московского Синодального училища церковного пения, Придворной
капеллы, Консерватории, петроградского Регентского училища. Настойчивого
и удачливого собирателя старинных певческих рукописей, бесценная
коллекция которых хранится сегодня в Историческом музее.
Но главное,
мы чтили в лице Смоленского великого русского человека — из тех, которые
создают историю России, сами часто оставаясь в тени. Все знают
Всенощную Рахманинова, но ведь недаром она посвящена памяти Смоленского —
ни ее, ни Литургии соч.31, может быть, и не появилось бы, если бы
Смоленский не приметил талантливого юного консерваторца и не убедил — а
он был великий мастер убеждать — приняться за духовную композицию.
Рахманиновская Литургия появилась через два года после кончины Степана
Васильевича, Всенощная — через семь лет, но начало всему положил
Смоленский. Все знают многочисленные духовные сочинения Александра
Тихоновича Гречанинова, но были бы они написаны, если бы Смоленский не
приветил молодого автора, пришедшего к нему с довольно беспомощным
первым духовным опусом? Пошел ли бы скромный педагог фортепиано
Александр Дмитриевич Кастальский по пути создания новой русской духовной
музыки, если бы Смоленский вместе с регентом Синодального хора Василием
Сергеевичем Орловым не поручил именно ему гармонизовать старинные
роспевы для исполнения их этим, лучшим в России, хором? Да и Орлов, стал
ли бы он великим регентом, если бы Смоленский не помог реформировать
Синодальный хор?
Благодаря заступничеству директора Синодального
училища Смоленского строптивым, озорным, но талантливым мальчикам из
очень бедных семей — Паше Чеснокову и Коле Данилину — были предоставлены
все условия для образования и роста. В это училище, реформированное
Смоленским, пришел потом еще один талантливый мальчик из низов — Коля
Голованов. Знаменитый регент Николай Михайлович Данилин, широко
известный автор духовной музыки Павел Григорьевич Чесноков, великолепный
русский дирижер Николай Семенович Голованов и многие другие
замечательные музыканты никогда не забывали, чем они обязаны
Смоленскому. Об этом свидетельствуют программы юбилейных концертов,
наполненные посвященными учителю сочинениями его воспитанников.
Смоленский
являл собой тип личности глубоко русской и глубоко цельной, гармоничной
— именно поэтому он так сильно воздействовал на людей, чье сознание не
было замутнено предвзятыми представлениями. Он был требователен к себе и
окружающим, верил в труд, в науку, в развитие человека и общества. Но в
то же время был глубоко и православно верующим человеком, очень
любившим «красоту церковную». Церковность Смоленского прошла испытания в
столкновениях с чиновниками Синода и нравами околоцерковной среды — и
устояла. Он пережил тяжелые периоды: когда его в результате синодской
ревизии несправедливо по сути и оскорбительно по форме выгнали из
Синодального училища, лишив любимого дела; когда через несколько лет его
как не пришедшегося ко двору удалили из Придворной капеллы в самый
разгар работы, направленной на ее возрождение. Но своим убеждениям он не
изменил.
Степан Васильевич Смоленский родился в Казани 8/20 октября
1848 года в семье, сочетавшей университетско-интеллигентские и церковные
традиции. Дед Смоленского по материнской линии был профессором
Петербургской духовной академии, дядя — профессором Казанской академии и
университета, отец служил секретарем тогдашнего архиепископа
Казанского. Степан Васильевич с детства много занимался музыкой, но
профессионального образования не имел. Он окончил два факультета
Казанского университета — юридический и исторический. В Москву
Смоленский приехал на постоянное житье летом 1889 года, то есть
сорокалетним человеком с большим педагогическим, художественным,
житейским опытом, уже известным ученым, автором работ по церковному
пению, удостоенных премии митрополита Макария. Двенадцать лет он стоял
во главе Синодального училища и хора. По общему мнению, то был золотой
век этих учреждений. В 1901 году Смоленский, уволенный из Синодального
училища, при содействии своего покровителя и многолетнего корреспондента
Константина Петровича Победоносцева назначен управляющим Придворной
капеллой, где трудился около двух лет. Потом занимался научными
изысканиями, совершил поездку на Афон за певческими книгами, издал массу
трудов, а в 1907 году вернулся к преподаванию, открыв в Петербурге
частное Регентское училище для всех желающих. Летом 1908 года он читал в
Москве лекции на регентских курсах, потом отправился на пароходе в
родную Казань, заболел и вынужден был сойти с парохода в Васильсурске,
где скоропостижно скончался в день Ильи Пророка, в возрасте неполных
шестидесяти лет.
И хотя Смоленский родился и прожил немалую часть
жизни в Казани, а последние его годы были связаны с Петербургом, самый
плодотворный и важный период его деятельности прошел в Москве, которую
Степан Васильевич любил глубоко и нежно. А Москва для Смоленского —
прежде всего Синодальный хор, ведущий свою историю со времен крещения
Руси. В древнейший, охватывающий около семи веков период это был хор
первоиерархов русской церкви: до 1589 года киевских, затем владимирских
и, наконец, московских митрополитов. Самое раннее из известных
упоминаний о певцах митрополита Московского содержится в чине
поставления епископов 1456 года. По всей видимости, со времен
перенесения кафедры русских митрополитов из Владимира в Москву основным
местом службы митрополичьих певчих дьяков становится Успенский собор
Московского Кремля.
С упразднением патриаршества в 1721 году в
ведении Синода оказались и патриаршие певчие дьяки: они именовались
теперь Синодальным хором, который продолжал петь за службами в Успенском
соборе. Перенесение столицы империи в Петербург и переезд туда второго
старейшего хора России — государевых певчих дьяков, ставшего теперь
Придворной певческой капеллой, означал, что судьбы двух главных хоров
страны, ранее тесно связанные, разошлись. Придворная капелла попала в
зависимость от моды и вкусов двора, а Синодальный хор продолжал
поддерживать старинные певческие традиции Успенского собора, имевшего
собственный богослужебный устав и свод роспевов. Прозябавший на весьма
скудные средства хор в XVIII веке пришел в упадок, а в XIX несколько раз
пытался возродить свою былую славу.
Петербургская мода оказывала
влияние и на Синодальный хор, но все же в Москве всегда пели иначе, чем в
Петербурге. С самых давних пор при Синодальном хоре велось обучение
певчих. «Меньшие» певчие дьяки поступали на обучение к «большому»
дьяку-мастеру, который получал за то из казны плату деньгами и натурой. В
1818 году московский архиепископ Августин указал, что малолетних певчих
надлежит учить в приходских и уездных училищах. В 1857 году училище при
хоре получило официальный статус: по положению оно состояло из четырех
классов и имело трех учителей, однако средств не хватало, в течение ряда
лет один педагог вел занятия всех классов в одной комнате.
В 1881
году училищное начальство, в соответствии с новой государственной
политикой в отношении церковного пения, которая ознаменовала начало
царствования Александра III (именно в это время в Придворную капеллу
были приглашены музыканты «русского направления» — Римский-Корсаков и
Балакирев), ходатайствовало перед обер-прокурором Священного Синода
К.П.Победоносцевым о новом уставе и штате училища. В 1886 году оно было
преобразовано в среднее восьмиклассное духовно-певческое учебное
заведение. Для «наблюдения за благоустройством церковно-музыкальной
части в училище и для направления Синодального хора к преуспеянию в духе
древнего православного церковного пения» был учрежден Наблюдательный
совет, в первый состав которого вошли такие корифеи, как П.И.Чайковский и
протоиерей Д.В.Разумовский. Тогда же регентом Синодального хора стал
В.С.Орлов, а через три года директором в училище пришел С.В.Смоленский.
Запущенная певческая школа для мальчиков становилась известной всей
России академией хорового искусства.
Как свидетельствовал историк
училища протоиерей Василий Металлов, за 25 лет со времени
преобразования, то есть к 1911 году, «окончили полный курс с правами
регента и учителя церковного пения 100 учеников, из коих 5 состоят на
службе в Синодальном хоре и училище, 2 — в Придворной капелле, а
остальные регентами и учителями пения по разным городам России, причем
некоторые из питомцев училища заявили себя талантливыми дирижерами и
композиторами… Синодальное училище в свой юбилейный праздник не без
гордости и сознания честно выполненного призвания может оглянуться на
немалый, трудный и тернистый путь своего развития и совершенствования из
низшего элементарного училища в училище со средним общенаучным
образованием и с высшим специальным церковно-музыкальным образованием по
композиции…» Наиболее трудным был первый период реформ, пройденный
училищем и хором в 1890-е годы под руководством Смоленского. Все
происходившее в стенах училища немедленно отражалось на деятельности
Синодального хора, который слушала вся Москва, который был для
представителей разных сословий — от извозчиков до великих князей —
источником наслаждения и патриотического подъема.
В 1900 году, то
есть к концу пребывания Смоленского на посту директора, известный
московский критик, член Наблюдательного совета Семен Николаевич
Кругликов писал: «Смотрю на Синодальный хор и училище как на учреждения
взаимно соприкасающиеся, но имеющие каждое свое самостоятельное
значение. Синодальный хор — прекрасное художественное целое, гордость
Москвы, а может быть, и всей России. Как светские композиторы наши
выработались, изучая произведения русского народного творчества
песенного, так истинные композиторы русской духовной музыки вырастут
путем воспитания в себе древнего церковного напева во всей его чистоте, а
не в западно-музыкальной оправе… Московское Синодальное училище на
все наше обустроенное отечество — одно. Ему одному под силу заботиться
об образовании композитора русской духовной музыки…»
Слова
пророческие: Синодальное училище, растившее в своих стенах не только
«регентов-музыкантов» и высококвалифицированных педагогов, но и
превосходных композиторов, и Синодальный хор, исполнявший их
произведения, были вскоре признаны главным «питомником» нового
духовно-музыкального творчества. Ученик и сотрудник Смоленского по
Синодальному училищу, превосходный композитор духовной музыки
А.В.Никольский писал: «Степан Васильевич крепко верил в силу русского
творческого гения, а равно и в то, что русская церковная музыка дождется
своего «Глинки», который укажет новый путь, могущий привести к полному
торжеству русских начал…» Эти взгляды и мысли Степан Васильевич
высказывал в 90-х годах в тесном кругу работников и учеников
Синодального хора и училища.
Первыми плодами деятельности училища
стали обработки традиционных роспевов, выполненные А.Д.Кастальским;
почти одновременно состоялся дебют А.Т.Гречанинова; вслед за ними начал
сочинять выпускник училища П.Г.Чесноков, педагог Викт.С.Калинников.
Наивысших вершин новое направление в духовной музыке достигло в 1910-х
годах, когда появились такие монументальные творения, как Всенощное
бдение Рахманинова, «Вечная память» А.Д.Кастальского, «Страстная
Седмица» и Всенощная А.Т.Гречанинова, Всенощная и Литургия ор.50 и цикл
«Во дни брани» П.Г.Чеснокова.
Любопытно посмотреть на социальное
происхождение виднейших представителей «московской школы», родившейся в
стенах Синодального училища при Смоленском. Отец Гречанинова —
крестьянин, пешком явившийся в Москву и начавший свою небольшую
торговлю; отец Кастальского — московский протоиерей; отец Никольского —
провинциальный священник; композитор Виктор Калинников — из сельского
духовенства по отцовской и материнской линиям; отец Павла Чеснокова —
подмосковный регент; знаменитый регент Орлов — сын подмосковного
сельского дьячка; мать будущего регента Данилина торговала мелочью
вразнос; великий архидиакон Розов — единственный в истории русской
церкви носивший это звание, — обладатель великолепного, не уступавшего
шаляпинскому баса, прошел путь от Алатырского духовного училища до храма
Христа Спасителя и кремлевского Успенского собора. Идея «вернуть народу
народное» переживалась этими людьми как личное дело. Приобщение народа к
«правильному», «подлинному» церковному чтению и пению рассматривалось
как самое надежное средство его нравственного и художественного
образования.
Несомненно, Смоленский был одним из ведущих идеологов
этого движения. Главное место занимает здесь «русская идея» (пользуясь
словом Смоленского — «исповедание»).
Степан Васильевич был европейски
образованным человеком, обладал богатым жизненным и научным опытом. Но
центр интересов всегда составляло для него русское духовно-певческое
творчество — «однокоренное» с народной песнью и представляющее собой
самое чистое и глубокое выражение духовной жизни народа. В свободном и
самобытном развитии этой жизни, не стесненном официозными предписаниями,
Смоленский видел основу развития культуры. Такая позиция ясно выражена,
например, в следующем фрагменте его Воспоминаний, где речь идет о
московских любителях церковного пения из простонародья — завсегдатаях
Успенского собора: «В рассуждениях этих простых, но полных веры и силы
людей я слышал не один раз очень могучие и не преувеличенные ноты, те
самые, которые были слышны в пульсах движений именно народных, когда это
движение вызывалось бессилием бывшей администрации и побеждало губившую
было беду… Именно эта сила, скрытая, огромная, не подозреваемая
многими, вполне здоровая и независимая, снисходительно смотрящая на всю
гниль и ложь нашей администрации, нашей культуры, — именно эта сила…
поразила мой ум… Затрудняясь определить словами и даже приблизительно
назвать эту силу, столь оживляющую и бодрящую народные способности,
вырабатывающую в нем выносливость и долготерпение, могу ли я отрицать в
ней то, что отрезвляет народ и спасает его в годины бедствий?»
А вот
еще: «Тихие пульсы этой силы бьются у нас перед глазами. Что такое как
не служение родине — одинокий священник или монах, служащий утреню в
какой-нибудь захолустной пустыньке, вдвоем с чтецом-сторожем при
совершенно пустом храме? Как выразительны те глухие, но величественные
народные движения, которых до сих пор уцелели повсюду сотни, тысячи —
вроде встречи в Казани иконы из Седмиезерной пустыни или нескончаемых
верениц богомольцев к Сергиевой Лавре, или в Киев, или на Соловки! Кто
спас нашу Русь Святую в жестокие 1612 или 1812 годы, как не вера — та
самая слепая, нерассуждающая, обрядовая богослужебная вера, о которую
разбились все ужасы турок, татар, поляков, французов?»
Средоточием
этой народной силы была для Смоленского Москва, которую он называл
«сердцем Земли Русской». «Никто, — пишет Степан Васильевич, — не выразил
меру обаяния этого города, в котором так много выразительной старины во
всем… Необыкновенная способность взять все из всех художественных
вкусов и сохранить при этом все надобное свое в той же якобы
«винегретной безвкусице», — вот главная черта Москвы архитектурной,
церковной, общественной, житейской, благотворительной… Такой
державной, многострадальной, властной и богатой жизни на Руси нигде не
было кроме Москвы, так как ни один город, бурно и долго поживший, не
вынес столько бед, столько передряг, столько ответственных перед страною
моментов, как именно и только Москва».
Из «русского исповедания»
Смоленского вытекала вся его изумительная как по объему, так и по
результатам деятельность. Из-за этого же Смоленский, с его горячим
характером и бескомпромиссностью, когда дело касалось принципиальных
вопросов, регулярно попадал в сложные ситуации. Для чиновников
синодального ведомства, контролировавших его деятельность в училище,
славянофил Смоленский был едва ли не смутьяном, во всяком случае,
либералом: опасения вызывали его педагогические приемы, его стремление
расширить кругозор учащихся и певчих исполнением шедевров
западноевропейской музыки, чтением не предписанных программой книг,
разносторонним профессиональным образованием, его сопротивление
абсурдным предписаниям сверху, исходящим как от светского, так и от
духовного начальства. Человек глубоко православный, Смоленский не
скрывал своего мнения об определенных аспектах жизни церкви. Результатом
стала отставка от страстно любимого им дела. То же самое произошло со
Степаном Васильевичем и в Петербурге, в Капелле, где он меньше
соприкасался с церковными чиновниками, но зато должен был постоянно
отбивать атаки придворного ведомства, высокопоставленных лиц и
покровительствуемых ими недобросовестных регентов и певчих.
Друг и
многолетний корреспондент обер-прокурора Синода Победоносцева,
Смоленский мечтал о церковной реформе, отвечающей исконному духу
православия, осуществляя эту реформу в области церковного пения как
неотъемлемой части церковной службы. Это пение, по крайней мере в
кремлевском Успенском соборе, он сделал истинно русским и истинно
художественным, верным заветам древности и отвечавшим новому сознанию
современников.
Нравственное и эстетическое были нерасторжимо связаны в
его сознании. Смоленский был другом и почитателем Сергея Александровича
Рачинского, создателя нового типа школы для крестьян. В этой школе
очень большое место уделялось церковному чтению и пению, ибо Рачинский
верил, что человек, в юности осознавший красоту православной службы, в
будущем окажется эстетически и этически восприимчивым ко всему истинно
высокому и прекрасному. Так же думал и Смоленский.
Страстный патриот,
он хотел, чтобы Европа услышала пение Синодального хора — и вывез хор
на первые гастроли в Вену в 1899 году. Там, в Вене, после триумфального
концерта, Степан Васильевич отправился на поклонение священным для него
могилам Бетховена и Шуберта.
В его бытность директором Синодального
училища певчие начали изучать контрапункт, а Синодальный хор петь
Палестрину и Баха, Моцарта и Шуберта, что вызывало очень большое
раздражение начальства, а поначалу и консерваторской профессуры,
полагавшей, что Смоленский занялся не своим делом. Но на его сторону
встали Чайковский и Танеев. Церковные же власти продолжали обвинять
Степана Васильевича в «латинстве».
Смоленский не имел своих детей.
Детьми для него были все его воспитанники, отеческая связь с которыми не
прерывалась и когда они становились взрослыми. Трудом был заполнен
буквально каждый день его жизни. Смоленский оставил научные труды и
комментированные издания памятников, публицистику и воспоминания на
самые разнообразные темы, и все в ярком, оригинальном стиле. И при том
он не был кабинетным ученым. Этот сильный человек умел очень многое: от
расшифровки древних нотаций до ухода за больными, и многое знал — от
агрономии до ремесел. Безупречно честный, Смоленский бывал упрям и резок
в отстаивании того, во что верил, а потому не всем и не всегда
нравился. Современники-музыканты подтрунивали над его безоглядной
любовью к русской старине, к древнерусскому пению, к крюковым рукописям.
Но сегодня уже видно, как он был прав, настаивая на обязательном знании
русскими музыкантами, в том числе композиторами, нашей палеографии,
наших старинных роспевов.
Архив Смоленского огромен, и его значение
соответствует масштабу этой исключительной личности. В Воспоминаниях и
Дневниках представлено множество интереснейших, часто уникальных
материалов отнюдь не только по музыке, но и по общественной и
художественной жизни Казани, Москвы, Петербурга, провинциальных городов.
В грандиозной по объему переписке фигурируют сотни имен, в том числе
титулованных особ, государственных деятелей, ученых. Глубокий,
проницательный ум Смоленского-историка очевиден в его оценках людей и
событий. Он, несомненно, талантливый художник слова, ему часто удавалось
выражать интереснейшие мысли слогом блестящим и вполне самобытным. Уже
увидела свет центральная — московская глава Воспоминаний Степана
Васильевича, опубликованы фрагменты петербургской главы. Но это лишь
малая часть тех открытий, которые ожидают исследователей и читателей.

 

О собрании русских древнепевческих рукописей в московском Синодальном училище церковного пения

 

…Ознакомление
с нашими древними церковными напевами вполне необходимо каждому
русскому музыканту, особенно же начинающему композитору, если он хотя бы
однажды добросовестно задумался над своим недостаточным знанием тех
напевов и народных песен. И отчего бы не задуматься каждому над
причинами того, почему иногда его обуревает чувство беспочвенности?
почему же так чужд его духу целый мир вековых и родных музыкальных
идей?.. Нетрудно мне предсказать композитору, решившемуся основательно
ознакомиться с древними напевами, хотя бы по изданиям Св.Синода, целый
ряд неожиданных для него наслаждений и размышлений. Своеобразные
мелодии, прекрасные по форме и содержанию, совершенно оригинальные ритмы
не могут не удивить, не могут не освежить миросозерцание современного
русского художника и должны отрезвить его простотою, ясностью и глубиною
их мыслей.
Дальнейшие занятия в этом направлении могут только
утвердить мысль о верности указываемой дороги: как в старину уединенные
монастыри, эти великие в прошлом лечебницы усталой души, как строгие
иноки, эти сущие поэты серьезных сторон русского духа, послужили
вдохновенными песнями нашему искусству и духовно обновляли и отрезвляли
город с его всякою ложью, служивой и торговой суетой, так не может не
повториться и ныне, почти тою же дорогою, хотя и под влиянием века,
вполне естественное обновление в русском искусстве…
Предвижу и
много душевных волнений всякого искреннего русского музыканта,
начинающего серьезно работать в этой области. Ему придется пожалеть о
многих потерянных годах, прошедших в самовоспитании по чуждым ему
образцам… Впрочем, время и кровь, здравомыслие последних лет и
возвращение домой в нашем искусстве неизбежно должны взять свое и притом
все сполна. Предполагаю, что ряд совершенно спокойных рассуждений
должен привести наших будущих музыкантов, если они пожелают быть
русскими, к установлению новой, вполне простой музыкальной теории,
взятой не из чуждого нам вдохновения и остроумия, а из свободы и
превосходной при ней дисциплине нашей народной песни и нашего древнего
церковного напева. Я понимаю, что мои слова могут показаться многим
весьма забавными увлечениями, но я стою за них твердо. Не без борьбы,
после добросовестного многолетнего труда и ряда самых беспристрастных
наблюдений, мне пришлось спокойно уверовать в правоту моей мысли,
ставшей теперь моим непоколебимым убеждением, и я делюсь этим со всеми,
ищущими света и истины в родном искусстве.
С.В.Смоленский