Поиск

«Вспоминай же в сердце чаще Бога!»

«Вспоминай же в сердце  чаще Бога!»

«Вспоминай же в сердце чаще Бога!»


Георгий Юрьевич Павлов.  Фотография 1925–1926-х годовВ 1952 году в Исторической библиотеке, где я тогда уже работала, одна наша посетительница, помня мою любовь к поэзии, как‑то сказала: «А знаете, у вас читает очень хороший поэт. Жена его, Мария Львовна, работает в алфавитном каталоге».
Я разыскала Марию Львовну, она принесла мне маленький сборник стихов мужа. Завязалось знакомство, затем дружба.
Удивительная это была пара — любящая, дружная, интеллигентная и мужественная. Георгию Юрьевичу исполнилось к тому времени 67 лет, Марии Львовне — 56. Они жили в Казарменном переулке на пятом этаже (дом №  8, квартира 112).
Впервые навестив моих новых друзей, я была поражена: большая почти пустая комната, две узенькие железные кровати, на окнах — марлевые занавески, покрытый марлей каркас абажура над столом, этажерка с книгами, старинный письменный стол без ящиков — сожгли соседи, пока супруги были в эвакуации. Только несколько громоздких вещей — тяжелый буфет, шкаф — то, что в свое время не удалось продать ради хлеба насущного, говорили о былом достатке семьи Марии Львовны, жившей когда‑то в этом доме. В углу — несколько образов без риз… Как у них было уютно! На стенах — пейзажи маслом, выполненные Георгием Юрьевичем. У кровати — коврик‑рогожка, на нем — египетские фигурки, которые он срисовал с какого‑то древнего па пируса. Часы‑ходики — тогда самые дешевые: лисичка поводит глазками. Позднее кто‑то из соседей выбросил ободранный старый диван — и тогда обстановка комнаты, где оказалось это чудо уюта под пестрым чистеньким ситцевым покрывалом, получила свое окончательное завершение.
У супругов был скромный круг интеллигентных друзей, и как же интересно проходили их вечера под марлевым абажуром, с которого свешивался крохотный фарфоровый лягушонок, какое душевное гостеприимство оказывали гостям совершенно нищие хозяева!

В 1922-1923 годах на страницах журнала «Всемирная иллюстрация» появились два рассказа Г. Ю. Павлова, тогда же ему удалось напечатать и роман «Дом рабов», который ныне хранится в Исторической библиотеке (он помечен 1923 годом).

Вскоре Георгий Юрьевич получил повышение по службе — его назначили секретарем члена коллегии Наркомпочтеля Г. Л. Волленберга. Но вскоре вышло постановление, в силу которого такую должность мог занимать только коммунист. «Вы ведь не собираетесь вступать в партию?» — спросил меня полушутя Волленберг. Нет, я не собирался. Но в приказе о моем увольнении Волленберг написал: «Увольняется с правом занять в Наркомпочтеле любую должность по его усмотрению». Но тут опять встретилось затруднение: как раз в это время подходящей должности для меня не было. «Придется пока временно провести вас машинисткой», — сказали мне в отделе. «Машинистом, в крайнем случае», — возразил я. «Нет, именно машинисткой: такова буква закона». Не будучи гордым человеком, я согласился на перемену своего пола и, так и быть, сделался машинисткой с бакенбардами а‑ля Пушкин, которые носил в то время. Так советская власть оказалась сильнее английского парламента, который, как известно, может сделать все, но не превратить мужчину в женщину. А вот Наркомпочтель превратил, и даже как будто не вменяя себе этого в особую заслугу!»
После Георгия Юрьевича назначили агентом для поручений, а затем уволили по сокращению штатов. Некоторое время он состоял на бирже труда. Случайно получил место помощника управдома в собст­венном доме, летом 1924 года вернулся в почтово‑телеграфное ведомство, где проработал до осени 1926‑го, когда был вновь уволен по сокращению штатов. «Так закончилась, уже навсегда, моя государственная служба. Мир ее праху!»

Мария Львовна Павиланис  и Георгий Юрьевич Павлов.  Фотография 1956 года

 

 

Поэту
Не покидай своей дороги,
В чужую область не вступай,
Пусть приговор твой будет строгий,
Но ты, что знаешь, твердо знай.

Ради минутного успеха
Не лги призванью своему.
Не бойся ни хулы, ни смеха,
Служа и веря лишь ему.

Блюди закон самопознанья.
Тебе других законов нет.
Твой высший суд и оправданье
В одном лишь имени «поэт».

1954


* * *
На освещенной прогалине
Четок шагов моих след.
Ярко‑зелеными шалями
Лег на снега лунный свет.

Небо от купола звездного
Чистого, словно хрусталь,
Аркой тумана морозного
Облокотилось на даль.

Тени лежат, как чугунные,
Прогнанной тьмой налиты…
Ночь озаренная, лунная —
Кем заколдована ты?

1943

* * *
Ветер с юга,
Злая вьюга
Воет и метет.
Тяжело идти полями.
Не идти — нельзя. Пред нами
Путь один — вперед.
Разыгралась,
Расплескалась
Нечисть — не шути.
Дальше, дальше через вражий
Натиск. Дальше, если даже
Нам и не дойти.

Воет вьюга.
Друг за друга,
Путники, держись!
Тверже правь шаги по следу.
Никому нигде победы
Даром не дались.
Что погода,
Что нам годы!
Сколько позади
Не таких еще мгновений,
И метелей и лишений…
Раз пошел — дойди.

1956

* * *
Снег, ты весною растаешь,
В землю навеки уйдешь;
Ты никогда не узнаешь,
Как майский полдень хорош.

Так же и жизнь наша. Тая,
Здесь не узнает она,
Что обещает другая,
Там, за могилой, весна.

1952

* * *
Милый друг мой, холодностью лживой
Робких грез паутину не рви.
Ты не знаешь, дитя, как пуглива
Радость поздно расцветшей любви.

Ты не знаешь, тревогой какою
Отзовется в ее глубине
Твоя сдержанность, если порою
Ты не прежней покажешься мне.

Ты мой сон, и тревожный и зыбкий,
Словно сумерки белых ночей.
Помни это — и лишней улыбки
Для больного тобой не жалей.

1950

Дон Жуан
Он сидит у местного алькальда.
Не мертвец, не призрак: это вздор,
Что его сквозь землю в пламень ада
Утащил гранитный командор.

Стар он стал: вот все его отмщенье.
По‑собачьи грустен тусклый взгляд…
Как давно последняя дуэнья
Провела его в последний сад!

Как давно? И вспомнит он едва ли.
Что‑то слишком много было их.
Годы память льдами оковали —
Зимний сон ее угрюм и тих.
Что и помнить? Жизнь была убога.
Клятвы, поцелуи… Этот сор
Вымел он давно уж от порога.
Старость — вот он, грозный командор!

1942 

 

* * *
Картина в церкви в сумрачном притворе:
Сквозь копоть еле видный даже днем,
На вздыбленном коне святой Егорий
Дракона пасть пронзает копием.

Свилось кольцом в борьбе драконье тело,
Подъято жало острого хвоста.
Но рыцарь Божий в бой вступает смело,
Он побеждает именем Христа.

А глазки змея светятся лукаво
И как бы говорят: «Взгляни назад.
Моя, а не твоя победы слава.
Ведь за тобой не храм, а бочек склад».

1942

 

К Сикстинской Мадонне
Образ ли ты, или просто картина?
Кто на земле твой двойник безымянный?
Правда ль, что это была Форнарина?
Облик другой ли, мечтою избранный?

Папскую сняв пред тобою тиару,
Сикст преклонил в умиленьи колена.
Смотрит с улыбкой святая Варвара
На поколений текучую смену.

Фон твой заоблачный. Призрачным хором
Гимн славословья поют херувимы.
Ты, их не видя, пророческим взором
Смотришь нам в душу, и дальше и мимо.

Матери скорбь и любовь неземная
В этом всевидящем взоре почили.
Вот он, Младенец. К груди прижимая,
Людям его возвещаешь не ты ли?

Нет, не тогда, не в далекой Иудее
Распят Он был. В этой жертве кровавой
Только священнее, только светлее
Стал для вселенной венец Его славы.

Мы Его хуже сейчас распинаем.
Мы отрицанием, дерзкой хулою,
Адовым ядом насмешки пятнаем
Имя Его и ученье святое.
Мрачная ночь тяготеет над нами,
Мы — мертвецы без креста и без гроба.
Все, что любовь созидала веками,
Ввергнуто в прах дуновением злобы.

Можно ль сказать, что приходишь случайно
Ты в нашу ночь, в эту тьму без просвета?
Нет! Перед нами великая Тайна,
Данного в небе свершенье обета.

— Вот он, мой Сын, — говорят твои очи, —
В сердце и в мысль Его снова примите.
Верьте в Него, темноту вашей ночи
Светом сиянья Его озарите!

Дева, да сбудется! Не на распятье
Вновь чрез века ты приносишь нам Сына.
С рук материнских Его нам в объятья
Да передашь ты, Мадонна Сикстина.
1955

В эти дни
В эти дни он ходит среди нас,
В эти дни неверия и злобы.
Может быть, его встречал не раз
Ты и сам, — узнать решили кто бы?

Вид его не страшен. Ни рога
И ни хвост тебя не испугают.
Много есть у вечного Врага
Масок: он охотно их меняет.

Он среди толпы не хуже всех,
В нем ничто на вид не безобразно,
И ни злоба, и ни адский смех
Не исказят лик благообразный.

Но припомни: после встречи с ним
Смущены души твоей глубины,
Словно едкий тошнотворный дым
Облегает душу без причины.

Станет вдруг противно все кругом,
Солнца свет для взора потускнеет,
И родной не милым будет дом,
И мечта любимая не греет.

Это значит: он тебя признал
Среди всех в толпе достойным взгляда,
И шутя в избранный им фиал
Мимоходом капнул каплю яда.

Это грозный знак: тебе во тьму
Не закрыта в вечности дорога.
Это знак, что ты не чужд ему.-
Вспоминай же в сердце чаще Бога!
1953

 

 

Для получения полной статьи обращайтесь в редакцию