Поиск

О ропщущем тростнике и скудельном сосуде

О ропщущем тростнике и скудельном сосуде

О ропщущем тростнике и скудельном сосуде


Перво-наперво
необходимо обозначить позиции: культура и религия — «возделывание» души
и «воссвязь» с Богом. Что, так сказать, «первее» — яйцо или курица; где
таится причина и где — следствие?
В космическом миропорядке все
разложено по полочкам: Земля не упадет на Луну, из воробьиного яйца не
вылупится страус. Лукавая же мысль человеческая способна и не на такие
метаморфозы. И вот мы уже почти убеждены, что «религия есть часть
культуры», а вера в Творца и уж тем более Его прославление для
«культурного» человека — всего лишь постыдный атавизм.
Любое
нарушение ритма сужает горизонт дыхания, обрывает пути, ведущие в
«пакибытие» — жизнь вечную. Происходит дальнейшее выворачивание мира
наизнанку: все только «здесь и теперь». Культура, как человеческий
инструмент возделывания души и мира вытесняющая религию, сама
вытесняется цивилизацией, «возделывающей» мир на потребу сластолюбивой
плоти нашей. А это влечет за собою глобальную духовную деградацию. Мы
знаем, что «не стоит село без праведника», но не устоит мир, отвергающий
энергию Святого Духа.
И вот уже «воды затвердевают, как камень, и
поверхность бездны цепенеет» (Иов, 38.30). В человеке сие происходит:
индевеет душа, всякое внутреннее движение прекращается, и он идет,
гордый, непроницаемый в греховности своей, по поверхности бездны, «аки
по суху», и бездна поддерживает его, оскалившись в глубине.
Надеюсь,
меня не станут обвинять в огульном отрицании функциональной
необходимости культуры и цивилизации. Я говорю о непреложной ритмической
последовательности приоритетов, о некоей мыслимой «матрешке», в которой
цивилизация обволакивается культурой, а культура — религией. При такой
последовательной, ненарушаемой иерархии плоть (то бишь материя),
подчиняясь физическим законам, неминуемо деградирует и разрушается, но
душа, дух, подчиняясь законам метафизическим, необходимо укрепляются и
возносятся горе.
О том же говорит и апостол Павел во втором Послании к
Коринфянам (4.16-18): «Так не отчаивайтесь же, напротив, даже если мы
разрушаемся телесно, то внутренне мы обновляемся каждодневно. Ибо
кратковременное страдание приносит славу вечную, которая далеко
превышает наше страдание. Не о том беспокоимся мы, что видимо, а о том,
что невидимо, ибо то, что видимо — преходяще, то же, что невидимо —
вечно». Но все это — лишь в том случае, если промыслительный,
первоначально заданный ритм, не нарушается нами.
Еще за пять столетий
до воплощения Христа один «поднебесный» мудрец сказал: «Когда
благородный человек берется за лютню, то это для того, чтобы упорядочить
ритм, а не предаваться душевному веселью» («Цзо Чжуань»). Христианство
же — от воплощения до второго пришествия Христа — как раз и приводит в
порядок мировой ритм.
Западное христианство последовательно, хотя и
неприметно (как неприметно движение часовой стрелки), отвергается
распятия — в силу или пытливости рационального ума или политических
амбиций, не знаю. Но начиная с «filiogue», этой самодеятельной вставки в
Символ веры, до учения о догматической непогрешимости папы, явственно
прослеживается человеческое («гуманистическое») противление Господу и
Его заповедям. Так что можно ничтоже сумняшеся сказать, что Римская
церковь не только породила (в XVI веке), но и «изобрела» протестантство
(на Толедском Соборе десятью — без малого — веками раньше). Лютеровский
же взрыв протеста, выплеснувший вместе с водой и ребенка —
святоотеческую преемственность, идущую от апостолов и Самого Христа, —
вполне укладывается в русло католической самостийности.
Говоря о
нежелании Православия участвовать в экуменическом карнавале, уместно
спросить: на каком основании Православие, хранящее в себе как
драгоценную жемчужину апостольскую чистоту веры, может желать объятий с
«христианством», отступившим от Христа? Ответ однозначный: только на
основании Православия же. Однако блудный сын, как видим, не только не
помышляет о возвращении под родной кров, но и вполне успешно убеждает
мир в неблудности своей.
Достоевский однажды сказал, что если бы
перед ним стояла дилемма: Христос или истина, — он выбрал бы Христа. Ибо
в Христе и заключается истина. Истина же, «гуляющая сама по себе», —
это дьявольское наваждение, незаметно и даже нечувствительно, как
радиация, пронизавшее пытливую западную мысль. В результате перед
внутренним взором человека предстает уже не жертвенный агнец, не Христос
распятый и воскресший, но некое (в лучшем случае — моральное) учение,
именуемое «христианством», приспособленное и приспособляемое для нужд и
похотей нашего тленного мира.
Что же касается других, не христианских
религий, то объяснимся на пальцах: существует горизонталь, допустим,
язычества, где боги привлекаются в качестве подручных для решения земных
проблем; и существует вертикаль, скажем, индуизма, даосизма, буддизма,
где все земное — иллюзорно /»Мне ли снится, что я — бабочка, или бабочке
снится, что она — Чжуан Цзы, которому снится, что он — бабочка»). Итак,
есть горизонталь, есть вертикаль, но нет их перекрестья, нет креста, с
которого начинается здесь, на земле, «пакибытие» — жизнь вечная.
Не
нами сказано, что человек есть то, чем он должен стать, что вечная жизнь
есть качество опыта. Все религии, не исключая и христианства, на
понятийном, вербальном уровне (то есть в виде всевозможных учений и
мудрствований, не всегда ложных и безблагодатных) стремились внушить
человеку эти истины. Но человек слаб и слишком свободен в
«интеллектуальном» выборе между добром и злом, который предоставляет ему
Создатель. (Соблазнитель же не оставляет человеку никакого выбора.)
Потому-то
Господь принес в мир не просто учение, которое, как семена, упавшие на
неподобающую почву, засыхает (или заглушается терниями), — Господь явил в
мир Себя, воплощенного в Сыне, дабы показать и сказать: если хочешь
спастись — делай, как Я: возьми крест земного страдания (а он, как мы
знаем, изготовлен из дерева, растущего из души нашей), распнись на нем,
дабы воскреснуть в жизнь вечную.
Томас Элиот однажды спросил: где
наша мудрость, которую мы променяли на знания, и где наши знания,
которые мы променяли на информацию? Вполне уместен встречный вопрос: «А
кто это — мы?» При всем желании, я покуда не в силах отделить себя от
«ропщущего тростника», от той рефлексирующей прослойки социума, которую
Петр Боборыкин окрестил интеллигенцией и которая в знаменитом
Оксфордском словаре обозначена как «часть нации, стремящаяся к
самостоятельному мышлению». Как видим, и здесь — фрагмент, «партия» (то
есть «часть»), и здесь все та же центробежность и дробление целостности.
Воистину,
как говорили древние латиняне, горе мне, дерзнувшему рассуждать! Но
иной путь обретения Бога для нас, тронутых червоточиной рефлексии,
видимо, заказан. Уповаю, однако, что и путь волхвов, «не слышавших
ангельских гимнов и не видевших сияния Славы», ведомых лишь «загадочною
звездою», — путь «умножающих знания», — тоже может привести к обретению
Бога.
Православному человеку ведомо, что одна из основополагающих
добродетелей христианства — смирение — означает не просто правила
поведения, но отношение к той кромке жизни, за которой таится все то же
христианское «пакибытие» — жизнь вечная. Видимо, и впрямь необходимо
сознательно идти навстречу смерти — всю жизнь, иначе грош цена и самоей
жизни. Я говорю, конечно же, не о самоубийстве, но о жизни во имя смерти
(как бы это ни странно звучало), то есть во имя высшего и неумолимо
грядущего. Христианство лишь обосновало естественный процесс земного
стремления к смерти и разрушению (согласно однонаправленности нашего
вектора времени: от прошлого к будущему). Стремление к жизни — по ту
сторону смерти; здесь же — только результат этого стремления: рождение и
возрождение духовное как продукт страдания плоти — вольного или
невольного аскетизма.
Утопичность наших усилий состоит в том, что мы
тщимся упорядочить нашу плотскую земную жизнь (все более — посредством
«науки»), не помышляя об упорядочении жизни духовной. Нам мнится, что,
ежели мы «упакуемся» в косметическую оболочку цивилизации, то сможем
противостоять плотскому разрушению и даже — смерти. Недаром апостол
Павел в Послании к Галатам (3.3) изумленно восклицает: «Неужели вы
настолько неразумны, что жизнь, начатую с духом, вы теперь пытаетесь
усовершенствовать человеческими усилиями?» (В Синодальном переводе: «Так
вы немысленны, что, начавши духом, теперь оканчиваете плотию?»)

***

«И
воззрел Бог на землю, — и вот она растленна: ибо всякая плоть извратила
путь свой на земле. И раскаялся Господь, что создал человека на земле, и
восскорбел в сердце Своем» (Быт. 6. 6,12).
Первоначальный умственный
страх перед вечностью, воспринимаемый нами как некая пугающая
бесконечность, пустота, бездна, разверзающаяся прежде всего в душе
нашей, понуждает нас изыскивать любые средства, способные заполнить эту
пустоту (от всевозможных увеселений и пестования быта — до
интеллектуальных экспериментов с окружающим миром).
Как поучал своего
друга тургеневский нигилист и естественник Базаров, «в чемодане
осталось пустое место, и я кладу туда сено; так и в жизненном нашем
чемодане: чем бы его ни набили, лишь бы пустоты не было». Именно
ощущение «horror vacui» — страха пустоты — порождает пресловутое «hinc» и
«nunc» — «здесь» и «теперь», низводя потребности человека (не исключая и
интеллектуальные) до животного уровня, но оставляя этим потребностям
возможность пользоваться только пустыми оболочками, на которых начертано
«Бог», «Разум», «Духовность», «Христианство».
Еще «на заре
человечества» поднебесный мудрец Лао Цзы говорил: «Из глины делают
сосуды, но употребление сосудов зависит от пустоты в них» («Даодэцзин»,
11). Христос же, неся людям благую весть о возможности вечной жизни,
сжимает этот «китайский» постулат о пустоте в три слова: «блаженны нищие
духом», то есть те, кто очистил и приготовил сосуд души своей для
наполнения божественной истиной, не стремящиеся самодеятельно заполнить
его всевозможными земными суррогатами. Потому-то «их есть Царствие
Небесное». …Пустое знание изнуряет душу.
В конце концов, не
уподобляемся ли мы апостолу Фоме, изрекшему: «Если не увижу на руках Его
ран от гвоздей, и не вложу перста моего в эти раны и ребра Его, — не
поверю». Соделав же сие, Фома воскликнул: «Господь мой и Бог мой!» Иисус
сказал ему: «Ты поверил, потому что увидел Меня; блаженны не видевшие и
уверовавшие» (Ин.20. 25-29). Ибо, по слову святителя Феофана
Затворника, «всесторонняя немощь, себя сознающая и с верою прибегшая к
Господу, крепнет умом и нравом, продолжая, однако, сознавать и
скудоумие, и худонравие свое. Сила же Божия, совершаясь в немощи,
созидает незримо иную личность, светлую умом и нравом, которая в свое
время становится явною иногда еще здесь, но всегда — там. Вот что
сокрыто от премудрых и разумных и открывается только младенцам».
Вот
почему, по мысли святых отцов, для всякого, желающего понять Православие
как исток и сердцевину христианства, есть только один способ — прямой
опыт православный. Здесь необходимо вспомнить о таком «инструменте»
воссвязи с Богом, как молитва, которая является единственным средством
нашего живого общения с Тем, Кто «иже везде сый и вся исполняяй» (то
есть Который существует везде и все Собою наполняет). По Григорию
Паламе, «добродетель молитвы совершает таинство единения с Богом, и она
есть связь разумных тварей с Творцом». Ближайший (по времени) пример
такого единения — наш преподобный Серафим Саровский с его тысячедневным
(и нощным) молитвенным бдением, позволившим ему стяжать энергию Святого
Духа.
Нам же, дерзнувшим рассуждать о том, что «еще не открылось»,
остается сокрушаться о себе вслед за безымянным иноком, который покаянно
писал: «Вем бо и аз свою скудость, и зазираем бываю совестию и
худоумием своим; паче же греха ради моего многа тягостно ми сие великое
дело есть».

Владивосток