Поиск

К итогам XII Международного съезда славистов

К итогам XII Международного съезда славистов

К итогам XII Международного съезда славистов


Прежде чем рассказать о Краковском съезде, который проходил с 27
августа по 3 сентября 1988 года, я попросил бы вас кратко очертить
историю Международных съездов славистов. В частности, кто был
инициатором — русские или кто-то из братьев-славян?
Олег Трубачев.
Донаучные общественно-политические славянские съезды проходили, причем с
большим подъемом, еще в прошлом веке, когда часть славянского мира
находилась под пятой Османской империи, а ряд славянских народов входил в
Австро-Венгрию. То, о чем я могу рассказать, — это уже так называемые
Конгрессы, или съезды, славистов — работников в области научной
славистики, иначе говоря, славяноведения. Все они проводились в нынешнем
веке, в который уложилось двенадцать съездов. Первый был в Праге в 1929
году. Инициатива была зарубежная… быть может, потому, что тогда
русская советская наука переживала не самый благоприятный период. Итак, в
новой, освободившейся от Австро-Венгрии Чехословацкой республике
состоялся (с участием и советских славистов — как я узнал, делегация
человек десять) Первый съезд славистов. И далее они проводились с
интервалом, как было решено Международным комитетом славистов, в пять
лет. Война внесла, конечно, и сюда свои коррективы. Например, в Белграде
намечался в 1939 году III съезд, но в сентябре 39-го на Югославию
обрушилась война. И до сих пор именно в Белграде съезды не проводились.
Из других югославских столиц был съезд только в Загребе в 1978 году —
VIII. А очередной, XIII, намечен в Любляне — в 2003 году.
А.Б. А в России?
О.Т. В
России был один — в сентябре 1958 года: очень успешный, с большим
энтузиазмом проведенный, нам всем запомнившийся IV Международный съезд
славистов в Москве. С тех пор прошло сорок лет, и мы, молодые участники,
именуемся теперь ветеранами… Был еще на Украине — тогда еще в составе
СССР — в 1983 году. Все казалось стабильным, благополучным, съезд в
Киеве прошел на хорошем уровне…
А.Б. Вернемся к последнему, в
Кракове. Велся ли там «спор славян между собою»? Наблюдались ли не
чисто научные, а принципиально-духовные разногласия, звучали ли
высказывания вроде известного болгарского, что им два раза не повезло с
освободителями?
О.Т. Мы, слависты, более-менее знаем друг
друга, знаем нынешнюю политическую ситуацию и исторические корни этой
ситуации. В частности, польско-русские отношения и все их во многом
болезненные эпизоды. Не вычеркнешь из памяти ни трех разделов Польши,
начиная с XVIII века, ни историй времен хотя бы Отечественной войны…
Польша
— надо отдать ей должное — брала на себя ношу проведения съездов
трижды: это уже давний 1934 года в Варшаве, потом при Польской Народной
Республике в 1973 году опять в Варшаве, и вот сейчас — в Кракове… Так
вот, мы не удивлялись, когда на улицах сталкивались с предубежденным
отношением, скажем так, рядовых поляков, прохожих. На съездах лично я
замечал раньше какую-то ревность в отношении к себе со стороны польских
коллег, которые исследовали те же проблемы. В любом случае они старались
процитировать себя, «своих», а не нас. Мы с поляками работаем над
реконструкцией праславянского словарного состава параллельно: они делают
«Праславянский словарь», а я со своими коллегами все эти десятки лет —
«Этимологический словарь славянских языков (праславянский лексический
фонд)». Так получилось, что мы далеко ушли вперед. И они, идя за нами,
никогда не отказывали себе в удовольствии что-то отметить критически,
лишний раз не согласиться… Да, все это отличало наши отношения.
Поэтому ехали мы в Краков с довольно-таки разнообразными и сложными
ожиданиями. Перед этим был съезд в Словакии — небольшая страна встречала
нас с распростертыми объятиями, — в Польше же нам казалось, что мы этих
объятий не замечаем. В прошлом году там было колоссальное наводнение — в
Силезии, по Одре, страна понесла большие потери… Короче говоря,
поляки давали понять, что им трудновато. Однако они все же проявили
предупредительность к российской делегации — обеспечили и проживание, и
питание. Да и в отношении того, о чем вы спрашиваете, в этот раз я
ничего подобного не заметил. Может быть, потому, что общался с коллегами
и говорил на улице в основном по-польски. В итоге съезд оставил светлое
впечатление. Никакого неприятного осадка. Все было сделано для того,
чтобы мы успешно работали. По-моему, атмосфера примирения, желания
сотрудничать доминировала. Оговорюсь: насколько я мог наблюдать. Видите
ли, съезд — это до тысячи докладов в десятках секций языкознания:
литература славянских народов, этнография, история культуры, — поспеть
всюду вы не в состоянии. Вы ходите на свою секцию. Вот я ходил на секцию
номер один — этногенез славян, палеославистика. Что было у
литературоведов, у историков культуры и так далее, я знал лишь
приблизительно. Наверное, без определенной остроты не обошлось. Скажем,
один доклад с российской стороны назывался очень показательно:
«Стереотип поляка в русской литературе», — мы ведь знаем, как зачастую
изображались поляки у Достоевского, у Гоголя и так далее… Однако
сведений о каком-то откровенном недоброжелательстве, скандалах до меня
не доходило. От съезда к съезду ездит, к примеру, такой странный человек
— американец Томсон, живущий постоянно в Бельгии. Он упражнялся в том,
что «развенчивал» нашу древность: писал, что древнерусская литература
понаслышке знала античную классическую древность, ограничивалась лишь
цитатами из третьих рук, и вообще на Руси царило интеллектуальное
молчание. Лихачев пробовал ему возражать… Такой вот скандалиозный
человек. Он и в этот раз приехал, но выступал по-деловому и особой
склонности к скандалам не проявлял. То есть, повторяю, атмосфера
примирения преобладала. Впрочем, наверняка считались с тем, что участие
российской делегации было очень заметно и влиятельно. Она оказалась,
наверное, второй по численности после польской (страна-организатор, как
известно, имеет самую большую делегацию). У нас была мощная делегация и в
смысле научного вклада, влиятельности, — тут мы, как я понимаю,
лидировали.
А.Б. А украинцы? Выступали они в духе нынешнего стремления обособиться, выделиться, отмежеваться от русских?
О.Т.
Такое, конечно, было, хотя подобные доклады звучали больше в секциях
истории культуры и литературы, где отмечалось стремление поставить
украинское превыше всего. Но на это они и сами жалуются. Один мой
украинский коллега в первый же день при встрече сетовал на подобное
умопомрачение, называя его определенным откатом назад в смысле научного,
культурного уровня.
А.Б. Как глубоко проникли в славянскую филологию, лингвистику формальные методы — структурализм и тому подобное?
О.Т. Это
тоже имело место, но сейчас можно сказать, что пик миновал. Пик
выражался в умонастроениях, что научно и строго только то, что выражено в
формальных отношениях, а все остальное чуть ли не донаучно. Выдвинута
была в свое время антитеза, оппозиция: синхрония — диахрония. Научными
признавались только синхронные описания, диахрония — история —
характеризовалась как что-то ущербное — в лучшем случае как элементарное
описание смены синхронных пластов, скачков между ними. Подобные
перекосы в основном, повторяю, миновали. И лично я в какой-то мере
подытожил минование этого негативного пика. Доклад-то мой, кстати,
пленарный, был на тему «Славянская филология и сравнительность». Там я
резюмировал, что так называемые точные методы оказались скоротечными и
во многом не выдержали испытания временем. Возможно, придет пора, когда
оппозицию синхрония — диахрония сочтут некой ересью нашего века, которая
с ним и уйдет. А сравнительность — останется! Сравнение слов, значений,
на чем основана этимология, сравнение, если угодно, культур, литератур —
это всегда было, есть и будет сущностью нашей славяноведческой науки!
Как говорили старые добрые предшественники: по-настоящему научным
языкознанием является историческое языкознание.
А.Б. Западноевропейских, американских ученых было много?
О.Т.
Достаточно много, но… сколько-нибудь видных представителей не
оказалось. Американская славистика в прежние десятилетия шла в гору.
Сейчас она переживает не самые лучшие времена. Мне рассказывали, что в
Йельском университете (США) известные профессора ушли на пенсию, новых
же заметных не появилось. Недостаток культуры в подготовке, отсутствие
глубокого вкуса — в итоге славистика там сходит на нет. Один мой
коллега, Страхов Александр Борисович, уехавший в Соединенные Штаты и там
издающий при Гарвардском университете журнал «Палеославика», просто
плюется, говоря об уровне, о мелочности интересов нынешнего поколения
американских славистов. Что касается других стран — там тоже имеются
моменты спада. Нам давали подписной лист-обращение к правительству
Австралии по поводу закрытия отделения славистики в университете
Канберры… С уходом китов сравнительного славянского языкознания,
филологии во Франции осталось делячество, преподавание, методика, если
русистика — то попросту описательная, аудиовизуальная — и все! Ничего
больше, никаких глубоких обобщений, никаких сравнительных изучений.
Особенно активного участия английских ученых мы тоже не можем
констатировать… В основном съезд делался силами ученых славянских
стран. В чем причина? Возможно, и в том, что раньше интерес к славистике
на Западе поддерживался политическим противостоянием, стимулировался в
том числе и разведывательными структурами, которые были заинтересованы в
более глубоком проникновении в славянский мир. Сейчас, вероятно, они
считают, что, грубо говоря, мы сами приползем…
А.Б. Бог с
ними… Напоследок у меня вопрос, ставший в последнее время
сакраментальным. Повсюду говорят о деградации населения России, ее
генофонда. Наш язык, как вы его ощущаете, подтверждает или опровергает
это?
О.Т. Я склонен думать, что полная деградация нас не ждет.
Есть глубинные процессы, есть поверхностная накипь, рябь:
англизирование нашей манеры выражаться. Язык рекламы, масс-медиа,
кстати, тоже на съезде изучался… Но все это сущности языка не
составляет, и я думаю, это мы переживем. Учитывая, как охвачена языковой
накипью молодежь, совсем без урона не обойдется, но урон — еще не
разгром. Урон ограничится, быть может, одним только нынешним молодым
поколением. Да и то крест на всем поколении я бы ставить не стал, я не
вправе делать этого, — везде есть личности, способные выйти из любого
испытания. Ну, скажем, они — в меньшинстве. Скажем, масса в основном
поддается стереотипу жизни потребительского общества. И все же, я
уверен, тон в конце концов задаст не масса, а сильные личности.