Поиск

Живой корень

Живой корень

Живой корень


Весной
1997 года я смотрела спектакль «На дне» в так называемой американской
студии МХАТ. Здесь уместно напомнить, что в 1993 году был создан в
Москве совместный проект школы-студии имени В.И.Немировича-Данченко при
МХАТ имени А.П.Чехова и театрального факультета Американского
университета Карнеги-Мелон города Питсбурга. Ежегодно факультет набирает
молодых актеров. Осенью студийцы обучаются в Америке, а затем приезжают
в Россию, где идет подготовка дипломного спектакля… Итак, я смотрела,
как молодые американские актеры понимают Горького.
Играли не на
сцене, а в помещении, где зрители сидят на скамейках, а действие
разыгрывается на площадке перед ними. Честно говоря, я не люблю эти
«коробки»: в них всегда неудобно сидеть и очень душно. Перед началом
действия появился симпатичный паренек и начал обходить ряды зрителей,
здороваясь с каждым за руку. «Здравствуйте», — обратился он и ко мне,
старательно выговаривая русские слоги. «Привет!» — ответила я, и сразу
стало легче дышать.
Открытое пространство обрамлено темной
конструкцией с антресолью. Главный элемент декорации — ящики для мусора,
в которых ночлежники держат свою постель и весь нехитрый реквизит.
Понять, кто есть кто, совсем непросто. Артисты разных рас и
национальностей: белые, желтые, черные, кофейные… Одеты кто во что
горазд. Молоденькая негритянка на нарах, очевидно, умирающая Анна.
Накрашенная «путана» в коротенькой юбочке, видимо, Настя.
Разглагольствующий юноша европейского типа — явно Сатин. А вот на месте
скорняка Бубнова сидит за швейной машинкой рыжая женщина без возраста,
сутулая, некрасивая, замотанная платком. «Наверное, на курсе девушек
больше, чем юношей, — фантазирую я, — и пришлось заменить». Но вот
появляется Лука, похожий на проповедника-миссионера. Рассказывая свои
истории, он вдруг начинает петь, как Санта-Клаус, а ночлежники
завороженно смотрят ему в рот, как дети. Только Сатин не поддается
проповеди. Они спорят, и вдруг Лука (!) бросается на собеседника и бьет
его головой о стенку. Правда, через минуту они уже снова готовы
обняться. По ходу действия диалоги становятся все напряженнее, переходят
в ожесточенные потасовки. Все так странно-непредсказуемо, совсем не
так, как у нас.
Конечно, за свою жизнь я видела разные постановки
этой пьесы, в том числе и условные. Но в памяти живет самое первое
впечатление от спектакля Художественного театра конца 40-х — начала 50-х
годов. Сколько было мудрости в неторопливом философствовании
персонажей, почти неподвижно сидящих на нарах. Сколько юмора в репликах
Сатина, Луки, Барона, не говоря уже о комедийных персонажах. В зале
постоянно звучал смех. Царила атмосфера горького юмора от безнадежности,
от привычки к повседневному драматизму жизни. У нас ведь принято в беде
подшучивать над собой — чем нам хуже, тем больше смеемся. У молодых
американцев все было всерьез, на грани жизни и смерти. Смеялись мало. И
хотя действие было выстроено мастерски, в контрастных эпизодах, от
вспышек — к недолгому успокоению и даже лирике, — с каждым эпизодом
усиливалось ожесточение борьбы. «Работы нету! Пристанища нету!» — Клещ
так взревел свою знаменитую реплику, сорвавшись с места, что, казалось,
рухнет сценическая конструкция. Создавалось впечатление, что его голосом
вопят обездоленные всего мира.
В конце третьего действия — всеобщей
драки и убийства хозяина ночлежки — становилось страшно за актеров. Ну
разве можно так играть! Ведь покалечат друг друга! Но режиссер, доведя
ожесточение до предела, виртуозно перевел действие в условный план.
Только что готовые друг друга убивать, персонажи закружились в
пластически замедленном танце, будто в полусне.
Пластическая разрядка
эмоций становится мостиком к финальному акту. После философствований
Сатина о Человеке подходит момент всеобщего примирения — дружеской
попойки. По пьесе тут должен появиться Бубнов с бутылкой, связкой
бубликов и русским размахом: всех угощаю! У американцев на его месте,
как уже было сказано, сидела женщина — портниха. В финале она появляется
чудесно преображенная, с золотисто-рыжей копной волос, в ярко-зеленом
облегающем брючном костюме. Рыжеволосая красавица заводит компанию,
пирушка переходит в танец, не менее темпераментный, чем драка. А в это
время один из них тихо в сторонке выпивает свой последний стакан и
незаметно уходит в небытие.
Финал потряс меня, пробрал до костей. Как
долго и тщетно взывал к пляшущим Барон, чтобы сообщить страшную весть!
Как долго они не могли остановить свой безумный танец, желая продлить
иллюзию свободы и счастья! Но вот, наконец, услышали. Поняли. Замерли
все, как один, в трагическом безмолвии глядя в одну точку, где за темной
прозрачной занавеской стоял мертвец. Нет, Актер не висел в петле.
Просто стоял. Я давно не слушала паузу такой трагедийной наполненности, с
таким глубинным подтекстом. За что же так недавно отчаянно дрались эти
люди? За место на рваной подстилке у мусорного бака? О чем спорили? Что
праздновали, забыв о судьбе человека? Все они вместе со зрителями
смотрели на неизбежный финал жизни каждого из них, из нас.
Звучит
заключительная горькая реплика Сатина. Ночлежники достают из мусорного
бака свои подстилки и одеяла. Свет гаснет. А потом зажигается снова.
Артисты
выбегают на сценическую площадку — молодые, прекрасные, счастливые. Вот
имена главных исполнителей. Странник — Стив Ионнагоне, Сатин — Джей О’
Берски, Клещ — Джейсон Карвелл, Барон — Эндрю Кимброу, Рыжая — Хлоя
Келлер, Костыль — Дэвид Сассман, Анна — Кэтрин Смит, Настя — Олексия
Рейн, Натали — Лора Фланаган, Бесси — (Василиса) — Лиса Ионкер, Пепел —
Карлос Оризондо, Актер — Питер Тедески.

Сцена из спектакля М. Горького "На дне". Постановка 1902 года

Поставил пьесу Юрий Иванович
Еремин, один из крупнейших российских режиссеров, давно работающий над
пьесами Горького. Именно он заставил на своем спектакле задуматься о
финале всеобщей драки за существование, бездумного упоения самим его
фактом. Пока мы спорим о том, что истинно и что ложно — человек
задыхается и гибнет в атмосфере созданного нами же бездушия.
Можно
спросить, в чем я вижу живой корень традиции Художественного театра, из
которого вырос этот спектакль? Я думаю, что — в свободе творчества. В
той свободе, которая предполагает высокую культуру, профессионализм,
глубину проникновения в суть пьесы и мироощущения автора. Именно эта
традиция породила в недрах Московского Художественного театра его лучших
продолжателей и оппонентов: и Мейерхольда, и Вахтангова, и Михаила
Чехова — большинство из тех, кто определил стилистическое многоцветье
русского театра ХХ века.
Отношения между Горьким и Художественным
театром временами были непростыми. Но они всегда возвращались друг к
другу — обогащенные новым опытом, и можно вспомнить немало замечательных
спектаклей и актерских удач, ставших плодами их нелегкой любви.