Поиск

Любил ли Чехов Ялту?

Любил ли Чехов Ялту?

Любил ли Чехов Ялту?


Не
будем переоценивать себя. Когда в Ялте говорят о Чехове как о земляке, в
этом есть немалая доля преувеличения. Истинно родным он всегда считал
Таганрог и соответственно пекся о нем: посылал туда книги, и не просто
посылал, а целенаправленно комплектовал городскую библиотеку, был
инициатором создания там музея, хлопотал о памятнике основателю города
Петру I.
В родном городе, как это бывает и по отношению к родному
человеку, он принимал по необходимости все, понимая, что бесполезно, а
то и глупо выказывать какое-либо недовольство. Иное дело другие места,
где ты оказался по собственной воле и многое зачастую зависит от твоего
выбора.
Я говорю об этом в связи с частыми спорами об отношении
Чехова к Крыму и Ялте: любил он их или не любил? стоило ли ему вообще
здесь поселяться? и т.п. Тема не нова, и основания для сомнений вроде бы
есть: письма самого Чехова, воспоминания знакомых и близких,
высказанные задним числом, уже после кончины писателя, сомнения
некоторых врачей. Выводы при этом делаются разные, но большей частью
негативные.


Осмелюсь заметить, что это несколько напоминает
возникающие время от времени дебаты о женитьбе Пушкина: была ли ему
достойной парой Наталья Николаевна и следовало ли поэту жениться на ней?
Право, не наше это дело. Пушкину такое пристальное внимание к его
интимной жизни вряд ли понравилось бы, даже со стороны искренне любящих
его людей.
Что же касается Чехова и Ялты, то признаем, что отношение
писателя к городу не было однозначным; в зависимости от обстоятельств,
самочувствия и просто настроения оно менялось. Однако долгие годы он
приезжал сюда, купил здесь землю, построил на ней дом и даже в шутку
именовал себя «аутским мещанином». Решение обосноваться в Ялте не было
случайным. Поэтому странно было недавно прочитать торжествующую, для
ялтинца, несомненно, обидную реплику современного исследователя: «Что
хотите делайте, а Ялту он не любил!»
В 1897 году в жизни Чехова было
немало важных событий, но здесь мы отметим прежде всего одно: в ночь на
22 марта, накануне отъезда из Мелихова в Москву, у него произошло
обострение болезни. И все же писатель поехал в Москву. Он рассчитывал на
встречу с Л.Авиловой, побывал на съезде театральных деятелей, а под
вечер в ресторане, где обедал вместе с Сувориным, у Чехова горлом пошла
кровь. Положение оказалось настолько серьезным, что больного доставили в
клинику профессора Остроумова.
Еще находясь в больнице, Чехов писал,
что доктора предписали ему «изменить образ жизни». А выйдя оттуда,
сетовал: «Будущее мое неопределенно, но, по-видимому, придется жить
где-нибудь на юге. Крым скучен до безобразия, а на Кавказе лихорадка. За
границей меня всякий раз донимает тоска по родине. Для меня, как
уроженца Таганрога, было бы лучше всего жить в Таганроге, ибо дым
отечества нам сладок и приятен, но о Таганроге, об его климате и проч.
мне известно очень мало, почти ничего, и я боюсь, что таганрогская зима
хуже московской». (Из письма члену Таганрогской городской управы доктору
П.Ф.Иорданову.)
Ворчливые письма Чехов, случалось, писал из Парижа,
Биаррица, с Ривьеры: «Работаю, к великой своей досаде, недостаточно
много и недостаточно хорошо, ибо работать на чужой стороне за чужим
столом неудобно; чувствуешь себя так, точно повешен за одну ногу вниз
головой». Это осенью того же 97-го года сестре Марии Павловне с
Лазурного берега, из Ниццы.
Но и здесь, за границей, встретив давнего
знакомого Павловского и профессора Белелюбского — оба уроженцы
Таганрога, — он привлекает их к тому, что кажется ему важным, — к
организации музея в родном городе. Такова была натура этого человека. Он
не проповедовал, не поучал и даже, более того, раздражался в ответ на
упреки, что у него-де «нет идей», что он «не жжет глаголом сердца
людей». Чехов делал конкретное дело. Не просто говорил о необходимости
бороться за народное образование, здравоохранение и культуру, чем
занимаемся мы сейчас, а строил реальные школы, больницы, покупал книги
для библиотек. Политики не чуждался — пример тому внимание, с каким
следил он за разворачивавшимся в то время знаменитым делом Дрейфуса, —
но и не погружался в нее, старался в меру разумений и сил с позиций
высокой нравственности влиять на тех, кто эту политику «озвучивал», — на
того же Суворина, например.
Выхватив из жизни мгновенную ситуацию,
случайное болезненное настроение («любил — не любил»), можно далеко уйти
от правды. Мы не судьи великому человеку и писателю. Постараемся понять
его правду. Проблемы были, и главнейшей было пошатнувшееся здоровье. А
вскоре добавится разлука с любимой женщиной, остро ощущаемая разлука с
Москвой.
Но у жизни свои законы. «Придется жить где-нибудь на юге», —
пишет Чехов. Где именно? Годом окончательного решения стал тот же 97-й.
Летом этого года часть чеховского семейства побывала в Крыму; сам Антон
Павлович ближе к осени уехал за границу. Как он чувствовал себя там?
По-разному. Временами повторялось кровохарканье. «Благодаря ему, — пишет
Чехов, — я должен подвергать себя разным лишениям (…) одним словом не
живу, а прозябаю. И это меня раздражает, я не в духе…» О его
состоянии красноречивее всего говорит запись, сделанная им для себя: «18
ноября вешался в осеннем пальто, в шляпе, с палкой — 72 кил.» (Не
упустим из виду его высокий рост.) И все же писатель завел множество
интересных знакомств, наблюдал немало любопытного, поддерживал активную
переписку — деловую, семейную, дружескую, работал, хотя всякий раз так
трудно было «привыкнуть к чужому письменному столу».
14 декабря он
писал сестре из теплой, солнечной, полной цветов Ниццы: «Много сюжетов,
которые киснут в мозгу, хочется писать, но писать не дома — сущая
каторга, точно на чужой швейной машине шьешь… Сегодня уезжает худ.
Якоби, к присутствию которого я тут так привык, — и я остаюсь в Ницце
почти один…» А несколькими днями позже просил И.Н.Потапенко: «Напиши
мне письмо. Скучно». Значит ли это, что Чехов «не любил» Ниццу?
Одно
время писатель всерьез думал о поездке в Африку вместе с Максимом
Ковалевским — этот человек очаровал его. Увы, замысел не осуществился. В
мае Чехов вернулся в Мелихово, домой. Мама, Евгения Яковлевна, писала:
«Он приехал 5-го вечером и очень похудел». Домовитый Павел Егорович,
отец, отметил: «Антоша приехал из Франции. Привез подарков много». И
завертелась привычная мелиховская жизнь: гости, визитеры, переписка с
издателями и редакторами журналов, заботы о школе, музее… 6 июня Чехов
пишет редактору «Русской мысли» В.А.Гольцеву: «Моя машина уже начала
работать». Когда же «машина» наперекор болезням «начинала работать»,
появлялись истинные шедевры. В тот раз — «Ионыч» и «Человек в футляре».
Для хандры, сетований на одиночество и скуку просто не оставалось
времени.
Любил ли Чехов Мелихово? Опять непростой вопрос. Не случайно
же он обосновался там, прожил несколько лет, крепко вошел в местную
жизнь со всеми ее проблемами — школы, больницы, взаимоотношения с
мужиками, — успешно работал… А с другой стороны, осенью 1898-го вдруг
оказалось, что после смерти отца «выскочила главная шестерня из
мелиховского механизма», «для матери и сестры жизнь в Мелихове утеряла
теперь всякую прелесть и (…) придется устраивать для них теперь новое
гнездо…»
И теперь Чехов пишет, что мелиховская усадьба потеряла
всякую прелесть и для него самого. «А так как мне запрещено зимовать на
севере, то свивать себе новое гнездо, вероятно, придется на юге». Это и
написано было на юге, в Ялте, где Чехов уже купил к тому времени участок
земли для строительства дома.
Уезжать ему ужасно не хотелось — это
его собственные, чеховские слова. «При одной мысли, что я должен уехать,
у меня опускаются руки и нет охоты работать. Мне кажется, что если бы
эту зиму я провел в Москве или в Петербурге и жил бы в хорошей теплой
квартире, то совсем бы выздоровел, а главное, работал бы так, что,
извините за выражение, чертям бы тошно стало».
Увы, ощущения
обманывали, и сам доктор Чехов прекрасно это понимал. Ему бы, писателю
Чехову, жить в Москве или Петербурге, предпочтительнее — в Москве, где
помимо прочего уже завязались судьбоносные отношения с Художественным
театром. Он сам неоднократно подталкивал Горького к переезду из
провинции в одну из столиц, говоря, что для литератора это необходимо.
Но что поделаешь — обстоятельства, жестокая болезнь гнали на юг, в
изгнание.
Чехов не разбрасывался высокими словами, был скуп в
признаниях любви и нелюбви. Это не мешало ему с удивительной силой
выражать свои чувства, даже не прибегая к этим словам. Однако случалось,
что, говоря о себе, он их не чуждался.
Вот письмо из Мелихова: «Если
бы не бациллы, то я поселился бы в Таганроге года на два или три и
занялся бы районом Таганрог-Краматоровка-Бахмут-Зверево. Это
фантастический край. Донецкую степь я люблю и когда-то чувствовал себя в
ней, как дома, и знал там каждую балочку. Когда я вспоминаю про эти
балочки, шахты, Саур-могилу, рассказы про Зуя, Харцыза, генерала
Иловайского, вспоминаю, как я ездил на волах в Криничку и в Крепкую
графа Платова, то мне становится грустно и жаль, что в Таганроге нет
беллетристов и что этот материал, очень милый и ценный, никому не
нужен».
А вот письмо из Ялты: «Вчера и сегодня я сажал на участке
деревья и буквально блаженствовал, так хорошо, так тепло и поэтично.
Просто один восторг. Я посадил 12 черешен, 4 пирамидальных шелковицы,
два миндаля и еще кое-что…»
При желании, впрочем, легко можно
отыскать у писателя и другие — нетерпеливые, ворчливые слова. Человек
соткан из противоречий, и Чехов был человеком. В одном случае, к
примеру, говорил, что хотел бы написать роман (и будто бы даже
принимался за работу), а в другом — категорически утверждал, что и в
мыслях не держал ничего подобного. Или, скажем, зарекался писать пьесы и
все же со временем возвращался к драматургии. Но это, так сказать,
творческие противоречия, и они вполне объяснимы. А вот другой, житейский
пример. В феврале 1899-го он пишет из Ялты: «Сегодня погода
очаровательная, весенняя. Птицы кричат, цветут миндаль и черешни,
жарко». Все вроде бы хорошо. «Но все-таки надо бы на север, — продолжает
Чехов дальше и объясняет: — В Москве в 18-й раз идет «Чайка»; говорят,
поставлена она великолепно».
Работа, участие во всем происходящем
были важнейшими составляющими жизни великого художника. По натуре своей
этот человек, которого обвиняли иной раз чуть ли не в мизантропии, был
активной, деятельной личностью, любителем путешествий и новых
впечатлений. Это сочеталось с «домашностью», даже «семейственностью»,
стремлением иметь свое гнездо.
Не хочется прибегать к словам о
мужестве, стойкости, силе духа, хотя в отношении Чехова они всегда
уместны. Доктор Чехов знал, что с ним происходит. О своих недомоганиях
он пишет, как бы наблюдая себя со стороны, порой — чуть ли не извиняясь —
перед кем? Он знал, что панацеи нет, что единственный целитель —
крымский климат, да и тот далеко не всемогущ. Однако он боролся за
возможность работать, любить и помогать людям. В сущности, ему не
оставалось ничего, кроме надежд, разочарований и новых попыток:
Мелихово, Крым, Кавказ, юг Франции, опять Крым и Баденвейлер…
Удивительное
чтение — чеховские письма. Я позволю привести здесь еще одно из них с
небольшими купюрами — Горькому, от 25 ноября 1899 года. Письмо из Ялты,
где Антон Павлович почувствовал себя уже местным жителем: строил новую
школу, участвовал в городских делах, числился среди попечителей женской
гимназии.
«Здравствуйте, милый Алексей Максимович, большущее Вам
спасибо за книгу. Некоторые рассказы я уже читал, некоторые же еще не
читал — вот мне и удовольствие в моей скучной провинциальной жизни…
Ну-с, пишу для «Жизни» повесть, для январской книжки.
Я
поджидал Вас все время и махнул рукой не дождавшись. Идет в Ялте снег,
сыро, дуют ветры. Но местные старожилы уверяют, что еще будут красные
дни.
Одолевают чахоточные бедняки… Видеть их лица, когда они
просят, и видеть их жалкие одеяла, когда они умирают, — это тяжело. Мы
решили строить санаторию, я сочинил воззвание; сочинил, ибо не нахожу
другого средства… Может быть, пришлют что-нибудь. Третьего дня здесь в
приюте для хроников, в одиночестве, в забросе умер поэт Епифанов,
который за 2 дня до смерти попросил яблочной пастилы, а когда я принес
ему, то он вдруг оживился и зашипел своим больным горлом, радостно: «Вот
эта самая! Она!» Будто землячку увидел.
Вы давно уже мне ничего не писали. Что сие значит? Мне не нравится, что Вы долго жили в Петербурге — там легко заболеть.
Ну, будьте здоровы и веселы, да хранит Вас Бог. Жму Вам крепко руку.
Ваш А.Чехов».
Это
письмо цитировалось не раз и по разным поводам. Я же привел его еще и
потому, что по нему как-то особенно чувствуешь: написано не гостем, а
человеком, укоренившимся в Ялте, — здесь его дом, его сад, его
письменный стол. Здесь, по его собственному признанию, бывает чудо как
хорошо, но бывает и плохо, здесь рядом с ним мать, сюда к нему будет
приезжать жена.
Еще недавно, несмотря на то, что в Аутке строился
дом, а на участке «превосходно цветет миндаль — весело смотреть», —
несмотря на это, Чехов писал: «в конце марта или начале апреля поеду к
себе домой». Дом этот был Мелихово. И вот собственный дом теперь здесь, в
Ялте, и другого уже не будет. Пустое дело судачить о чужой судьбе
спустя сто лет: любил или не любил, хорошо это или плохо. Таким был его
выбор, так сложилась его жизнь…
В связи с этим приведу еще одну —
несколько, быть может, неожиданную цитату. Я уже заканчивал эти заметки,
когда историки и краеведы, лауреаты Чеховской премии М.А.Земляниченко и
Н.Н.Калинин познакомили меня с отысканным ими в архиве письмом Николая
II его матери Марии Федоровне от 14 марта 1902 года: «Вчера вечером
поехали смотреть драму «Три сестры» в Михайловском театре: играла труппа
из Москвы г-на Алексеева — поразительно хорошо, но впечатление
удручающее: это прямо картина из жизни!»
Как жестко состыковано
здесь: искусство — поразительно хорошо, жизнь — впечатление удручающее. А
так ведь оно большей частью и бывает. Так было и с Чеховым. Напомню,
кстати: и эта пьеса, и многое другое написаны Чеховым в Ялте, навеяны
Ялтой.

Ялта