restbet restbet tv restbet giriş restbet restbet güncel restbet giriş restbet restbet giriş restizle betpas betpas giriş pasizle betpas betpas giriş pasizle iskambil oyunları rulet nasıl oynanır blackjack nasıl oynanır

Поиск

Любил ли Чехов Ялту?

Любил ли Чехов Ялту?

Любил ли Чехов Ялту?


Не
будем переоценивать себя. Когда в Ялте говорят о Чехове как о земляке, в
этом есть немалая доля преувеличения. Истинно родным он всегда считал
Таганрог и соответственно пекся о нем: посылал туда книги, и не просто
посылал, а целенаправленно комплектовал городскую библиотеку, был
инициатором создания там музея, хлопотал о памятнике основателю города
Петру I.
В родном городе, как это бывает и по отношению к родному
человеку, он принимал по необходимости все, понимая, что бесполезно, а
то и глупо выказывать какое-либо недовольство. Иное дело другие места,
где ты оказался по собственной воле и многое зачастую зависит от твоего
выбора.
Я говорю об этом в связи с частыми спорами об отношении
Чехова к Крыму и Ялте: любил он их или не любил? стоило ли ему вообще
здесь поселяться? и т.п. Тема не нова, и основания для сомнений вроде бы
есть: письма самого Чехова, воспоминания знакомых и близких,
высказанные задним числом, уже после кончины писателя, сомнения
некоторых врачей. Выводы при этом делаются разные, но большей частью
негативные.


Осмелюсь заметить, что это несколько напоминает
возникающие время от времени дебаты о женитьбе Пушкина: была ли ему
достойной парой Наталья Николаевна и следовало ли поэту жениться на ней?
Право, не наше это дело. Пушкину такое пристальное внимание к его
интимной жизни вряд ли понравилось бы, даже со стороны искренне любящих
его людей.
Что же касается Чехова и Ялты, то признаем, что отношение
писателя к городу не было однозначным; в зависимости от обстоятельств,
самочувствия и просто настроения оно менялось. Однако долгие годы он
приезжал сюда, купил здесь землю, построил на ней дом и даже в шутку
именовал себя «аутским мещанином». Решение обосноваться в Ялте не было
случайным. Поэтому странно было недавно прочитать торжествующую, для
ялтинца, несомненно, обидную реплику современного исследователя: «Что
хотите делайте, а Ялту он не любил!»
В 1897 году в жизни Чехова было
немало важных событий, но здесь мы отметим прежде всего одно: в ночь на
22 марта, накануне отъезда из Мелихова в Москву, у него произошло
обострение болезни. И все же писатель поехал в Москву. Он рассчитывал на
встречу с Л.Авиловой, побывал на съезде театральных деятелей, а под
вечер в ресторане, где обедал вместе с Сувориным, у Чехова горлом пошла
кровь. Положение оказалось настолько серьезным, что больного доставили в
клинику профессора Остроумова.
Еще находясь в больнице, Чехов писал,
что доктора предписали ему «изменить образ жизни». А выйдя оттуда,
сетовал: «Будущее мое неопределенно, но, по-видимому, придется жить
где-нибудь на юге. Крым скучен до безобразия, а на Кавказе лихорадка. За
границей меня всякий раз донимает тоска по родине. Для меня, как
уроженца Таганрога, было бы лучше всего жить в Таганроге, ибо дым
отечества нам сладок и приятен, но о Таганроге, об его климате и проч.
мне известно очень мало, почти ничего, и я боюсь, что таганрогская зима
хуже московской». (Из письма члену Таганрогской городской управы доктору
П.Ф.Иорданову.)
Ворчливые письма Чехов, случалось, писал из Парижа,
Биаррица, с Ривьеры: «Работаю, к великой своей досаде, недостаточно
много и недостаточно хорошо, ибо работать на чужой стороне за чужим
столом неудобно; чувствуешь себя так, точно повешен за одну ногу вниз
головой». Это осенью того же 97-го года сестре Марии Павловне с
Лазурного берега, из Ниццы.
Но и здесь, за границей, встретив давнего
знакомого Павловского и профессора Белелюбского — оба уроженцы
Таганрога, — он привлекает их к тому, что кажется ему важным, — к
организации музея в родном городе. Такова была натура этого человека. Он
не проповедовал, не поучал и даже, более того, раздражался в ответ на
упреки, что у него-де «нет идей», что он «не жжет глаголом сердца
людей». Чехов делал конкретное дело. Не просто говорил о необходимости
бороться за народное образование, здравоохранение и культуру, чем
занимаемся мы сейчас, а строил реальные школы, больницы, покупал книги
для библиотек. Политики не чуждался — пример тому внимание, с каким
следил он за разворачивавшимся в то время знаменитым делом Дрейфуса, —
но и не погружался в нее, старался в меру разумений и сил с позиций
высокой нравственности влиять на тех, кто эту политику «озвучивал», — на
того же Суворина, например.
Выхватив из жизни мгновенную ситуацию,
случайное болезненное настроение («любил — не любил»), можно далеко уйти
от правды. Мы не судьи великому человеку и писателю. Постараемся понять
его правду. Проблемы были, и главнейшей было пошатнувшееся здоровье. А
вскоре добавится разлука с любимой женщиной, остро ощущаемая разлука с
Москвой.
Но у жизни свои законы. «Придется жить где-нибудь на юге», —
пишет Чехов. Где именно? Годом окончательного решения стал тот же 97-й.
Летом этого года часть чеховского семейства побывала в Крыму; сам Антон
Павлович ближе к осени уехал за границу. Как он чувствовал себя там?
По-разному. Временами повторялось кровохарканье. «Благодаря ему, — пишет
Чехов, — я должен подвергать себя разным лишениям (…) одним словом не
живу, а прозябаю. И это меня раздражает, я не в духе…» О его
состоянии красноречивее всего говорит запись, сделанная им для себя: «18
ноября вешался в осеннем пальто, в шляпе, с палкой — 72 кил.» (Не
упустим из виду его высокий рост.) И все же писатель завел множество
интересных знакомств, наблюдал немало любопытного, поддерживал активную
переписку — деловую, семейную, дружескую, работал, хотя всякий раз так
трудно было «привыкнуть к чужому письменному столу».
14 декабря он
писал сестре из теплой, солнечной, полной цветов Ниццы: «Много сюжетов,
которые киснут в мозгу, хочется писать, но писать не дома — сущая
каторга, точно на чужой швейной машине шьешь… Сегодня уезжает худ.
Якоби, к присутствию которого я тут так привык, — и я остаюсь в Ницце
почти один…» А несколькими днями позже просил И.Н.Потапенко: «Напиши
мне письмо. Скучно». Значит ли это, что Чехов «не любил» Ниццу?
Одно
время писатель всерьез думал о поездке в Африку вместе с Максимом
Ковалевским — этот человек очаровал его. Увы, замысел не осуществился. В
мае Чехов вернулся в Мелихово, домой. Мама, Евгения Яковлевна, писала:
«Он приехал 5-го вечером и очень похудел». Домовитый Павел Егорович,
отец, отметил: «Антоша приехал из Франции. Привез подарков много». И
завертелась привычная мелиховская жизнь: гости, визитеры, переписка с
издателями и редакторами журналов, заботы о школе, музее… 6 июня Чехов
пишет редактору «Русской мысли» В.А.Гольцеву: «Моя машина уже начала
работать». Когда же «машина» наперекор болезням «начинала работать»,
появлялись истинные шедевры. В тот раз — «Ионыч» и «Человек в футляре».
Для хандры, сетований на одиночество и скуку просто не оставалось
времени.
Любил ли Чехов Мелихово? Опять непростой вопрос. Не случайно
же он обосновался там, прожил несколько лет, крепко вошел в местную
жизнь со всеми ее проблемами — школы, больницы, взаимоотношения с
мужиками, — успешно работал… А с другой стороны, осенью 1898-го вдруг
оказалось, что после смерти отца «выскочила главная шестерня из
мелиховского механизма», «для матери и сестры жизнь в Мелихове утеряла
теперь всякую прелесть и (…) придется устраивать для них теперь новое
гнездо…»
И теперь Чехов пишет, что мелиховская усадьба потеряла
всякую прелесть и для него самого. «А так как мне запрещено зимовать на
севере, то свивать себе новое гнездо, вероятно, придется на юге». Это и
написано было на юге, в Ялте, где Чехов уже купил к тому времени участок
земли для строительства дома.
Уезжать ему ужасно не хотелось — это
его собственные, чеховские слова. «При одной мысли, что я должен уехать,
у меня опускаются руки и нет охоты работать. Мне кажется, что если бы
эту зиму я провел в Москве или в Петербурге и жил бы в хорошей теплой
квартире, то совсем бы выздоровел, а главное, работал бы так, что,
извините за выражение, чертям бы тошно стало».
Увы, ощущения
обманывали, и сам доктор Чехов прекрасно это понимал. Ему бы, писателю
Чехову, жить в Москве или Петербурге, предпочтительнее — в Москве, где
помимо прочего уже завязались судьбоносные отношения с Художественным
театром. Он сам неоднократно подталкивал Горького к переезду из
провинции в одну из столиц, говоря, что для литератора это необходимо.
Но что поделаешь — обстоятельства, жестокая болезнь гнали на юг, в
изгнание.
Чехов не разбрасывался высокими словами, был скуп в
признаниях любви и нелюбви. Это не мешало ему с удивительной силой
выражать свои чувства, даже не прибегая к этим словам. Однако случалось,
что, говоря о себе, он их не чуждался.
Вот письмо из Мелихова: «Если
бы не бациллы, то я поселился бы в Таганроге года на два или три и
занялся бы районом Таганрог-Краматоровка-Бахмут-Зверево. Это
фантастический край. Донецкую степь я люблю и когда-то чувствовал себя в
ней, как дома, и знал там каждую балочку. Когда я вспоминаю про эти
балочки, шахты, Саур-могилу, рассказы про Зуя, Харцыза, генерала
Иловайского, вспоминаю, как я ездил на волах в Криничку и в Крепкую
графа Платова, то мне становится грустно и жаль, что в Таганроге нет
беллетристов и что этот материал, очень милый и ценный, никому не
нужен».
А вот письмо из Ялты: «Вчера и сегодня я сажал на участке
деревья и буквально блаженствовал, так хорошо, так тепло и поэтично.
Просто один восторг. Я посадил 12 черешен, 4 пирамидальных шелковицы,
два миндаля и еще кое-что…»
При желании, впрочем, легко можно
отыскать у писателя и другие — нетерпеливые, ворчливые слова. Человек
соткан из противоречий, и Чехов был человеком. В одном случае, к
примеру, говорил, что хотел бы написать роман (и будто бы даже
принимался за работу), а в другом — категорически утверждал, что и в
мыслях не держал ничего подобного. Или, скажем, зарекался писать пьесы и
все же со временем возвращался к драматургии. Но это, так сказать,
творческие противоречия, и они вполне объяснимы. А вот другой, житейский
пример. В феврале 1899-го он пишет из Ялты: «Сегодня погода
очаровательная, весенняя. Птицы кричат, цветут миндаль и черешни,
жарко». Все вроде бы хорошо. «Но все-таки надо бы на север, — продолжает
Чехов дальше и объясняет: — В Москве в 18-й раз идет «Чайка»; говорят,
поставлена она великолепно».
Работа, участие во всем происходящем
были важнейшими составляющими жизни великого художника. По натуре своей
этот человек, которого обвиняли иной раз чуть ли не в мизантропии, был
активной, деятельной личностью, любителем путешествий и новых
впечатлений. Это сочеталось с «домашностью», даже «семейственностью»,
стремлением иметь свое гнездо.
Не хочется прибегать к словам о
мужестве, стойкости, силе духа, хотя в отношении Чехова они всегда
уместны. Доктор Чехов знал, что с ним происходит. О своих недомоганиях
он пишет, как бы наблюдая себя со стороны, порой — чуть ли не извиняясь —
перед кем? Он знал, что панацеи нет, что единственный целитель —
крымский климат, да и тот далеко не всемогущ. Однако он боролся за
возможность работать, любить и помогать людям. В сущности, ему не
оставалось ничего, кроме надежд, разочарований и новых попыток:
Мелихово, Крым, Кавказ, юг Франции, опять Крым и Баденвейлер…
Удивительное
чтение — чеховские письма. Я позволю привести здесь еще одно из них с
небольшими купюрами — Горькому, от 25 ноября 1899 года. Письмо из Ялты,
где Антон Павлович почувствовал себя уже местным жителем: строил новую
школу, участвовал в городских делах, числился среди попечителей женской
гимназии.
«Здравствуйте, милый Алексей Максимович, большущее Вам
спасибо за книгу. Некоторые рассказы я уже читал, некоторые же еще не
читал — вот мне и удовольствие в моей скучной провинциальной жизни…
Ну-с, пишу для «Жизни» повесть, для январской книжки.
Я
поджидал Вас все время и махнул рукой не дождавшись. Идет в Ялте снег,
сыро, дуют ветры. Но местные старожилы уверяют, что еще будут красные
дни.
Одолевают чахоточные бедняки… Видеть их лица, когда они
просят, и видеть их жалкие одеяла, когда они умирают, — это тяжело. Мы
решили строить санаторию, я сочинил воззвание; сочинил, ибо не нахожу
другого средства… Может быть, пришлют что-нибудь. Третьего дня здесь в
приюте для хроников, в одиночестве, в забросе умер поэт Епифанов,
который за 2 дня до смерти попросил яблочной пастилы, а когда я принес
ему, то он вдруг оживился и зашипел своим больным горлом, радостно: «Вот
эта самая! Она!» Будто землячку увидел.
Вы давно уже мне ничего не писали. Что сие значит? Мне не нравится, что Вы долго жили в Петербурге — там легко заболеть.
Ну, будьте здоровы и веселы, да хранит Вас Бог. Жму Вам крепко руку.
Ваш А.Чехов».
Это
письмо цитировалось не раз и по разным поводам. Я же привел его еще и
потому, что по нему как-то особенно чувствуешь: написано не гостем, а
человеком, укоренившимся в Ялте, — здесь его дом, его сад, его
письменный стол. Здесь, по его собственному признанию, бывает чудо как
хорошо, но бывает и плохо, здесь рядом с ним мать, сюда к нему будет
приезжать жена.
Еще недавно, несмотря на то, что в Аутке строился
дом, а на участке «превосходно цветет миндаль — весело смотреть», —
несмотря на это, Чехов писал: «в конце марта или начале апреля поеду к
себе домой». Дом этот был Мелихово. И вот собственный дом теперь здесь, в
Ялте, и другого уже не будет. Пустое дело судачить о чужой судьбе
спустя сто лет: любил или не любил, хорошо это или плохо. Таким был его
выбор, так сложилась его жизнь…
В связи с этим приведу еще одну —
несколько, быть может, неожиданную цитату. Я уже заканчивал эти заметки,
когда историки и краеведы, лауреаты Чеховской премии М.А.Земляниченко и
Н.Н.Калинин познакомили меня с отысканным ими в архиве письмом Николая
II его матери Марии Федоровне от 14 марта 1902 года: «Вчера вечером
поехали смотреть драму «Три сестры» в Михайловском театре: играла труппа
из Москвы г-на Алексеева — поразительно хорошо, но впечатление
удручающее: это прямо картина из жизни!»
Как жестко состыковано
здесь: искусство — поразительно хорошо, жизнь — впечатление удручающее. А
так ведь оно большей частью и бывает. Так было и с Чеховым. Напомню,
кстати: и эта пьеса, и многое другое написаны Чеховым в Ялте, навеяны
Ялтой.

Ялта