Поиск

«Сердце царства русского»

«Сердце царства русского»

«Сердце царства русского»


К. А. Горбунов. В. Г. Белинский.  Акварель. 1838 год. Иллюстрация из книги:  Литературное наследство. Т. 55 (М., 1948)2 августа 1829 года юный Виссарион Белинский, оставив родительский дом в Чембаре Пензенской губернии, приехал в Моск­ву, мечтая поступить в университет. Мечта сбылась, но этим далеко не исчерпывается все то, что он нашел для себя здесь. Белокаменная стала для Белинского прежде всего не столько мес­том университетских занятий, сколько особенным миром, очень созвучным его душе; она сама по себе была университетом, а также местом расцвета бурных дружб и влюб­ленностей, философских исканий, первого громкого литературного успеха, но в то же время и нужды, потерь, разочарований…

* * *

Еще учась в старших классах Пензенской гимназии, Белинский впитывал в себя дух мос­ковской литературной жизни, читал журналы «Телескоп» и «Московский телеграф», особенно статьи их издателей — Н. И. Надеждина и Н. А. Полевого. Писатель Иван Иванович Лажечников, бывший в первой половине 1820-х годов директором народных училищ в Пензенской губернии и увидевший Белинского первый раз в 1823 году на экзамене в Чембаре, вспоминал: «В 1829 году жил я в Москве. В этот и следующий год являлись ко мне молодые люди, исчерпавшие глубину премудрости Пензенской гимназии и переходившие в Московский университет, который, преимущественно перед другими университетами, обаятельно привлекал к себе юношей изо всех мест. <…> Мое дело было приютить их на первых порах в Москве, казавшейся этим дальним странникам из степей каким-то Вавилоном, похлопотать скорее пристроить бедняков в университет, и, если можно, на казенный кошт, руководить их советами, пригреть их в сиротстве добрым, ласковым словом, помочь им, чем и как позволяли мои скудные средства. Эти обязанности считал я самыми приятными; в числе этих молодых людей был и Белинский». Лажечников отмечал «гордый, благородный характер юноши, никогда не изменявшийся и впоследствии, несмотря ни на какие обстоятельства».

Московский университет. 1820-е годыКак же воспринял Белинский долгожданное прибытие в Первопрестольную? Об этом он написал целое эссе в стиле путевых заметок — «Журнал моей поездки в Москву и пребывание в оной». Здесь порой эмоции перехлестывают через край. Впечатления от московских улиц и площадей, домов, памятников и самой атмосферы древнего града обрушились на любознательного провинциала как из «рога изобилия». Он был не только восхищен Москвой, но просто влюбился в нее с первого взгляда. Что-то в стиле этого города, в самом духе его оказалось очень близким, родственным и внятным впервые увидевшему его Белинскому.

«Поутру, часов в 8, мы приехали в Москву. Еще вечером накануне нашего в нее въезда, за несколько до нее верст, как в тумане, виднелась колокольня Ивана Великого. Мы въехали в заставу. Сильно билось у меня ретивое, когда мы тащились по звонкой мостовой. Смешение всех чувств волновало мою душу. Утро было ясное. Я протирал глаза, старался увидеть Москву и не видел ее, ибо мы ехали по самой средственной улице. Наконец приблизились к Москве-реке, запруженной барками. Неисчислимое множество народа толпилось по обеим сторонам набережной и на Москворецком мосту. Одна сторона Кремля открылась пред нами. Шумные клики, говор народа, треск экипажей, высокий и частый лес мачт с развевающимися разноцветными флагами, белокаменные стены Кремля, его высокие башни — все это вместе поражало меня, возбуждало в душе удивление и темное смешанное чувство удовольствия. Я почувствовал, что нахожусь в первопрестольном граде — в сердце царства русского».
Сразу же юный путешественник столкнулся и с московскими контрастами:
«Мы поворотили направо и через ворота каменной стены, окружающей Китай-город, въехали в Зарядье. Так называются несколько улиц, составляющих часть Китая-города. Сии улицы так худы, что и в самой Пензе считались бы посредственными, и так узки, что две кареты никоим образом не могут в них разъ­ехаться. При самом въезде в оные мое обоняние было поражено таким гнусным запахом, что и говорить очень гнусно».
Тут же, увидев в одной из книжных лавок «двух молодых людей, довольно образованных, как видно, начитанностию», Белинский приобщился к беседе на литературную тему:
«Их вежливость, их разговоры о литературе пленили меня. Взявши одну книгу и разогнувши оную, я увидел, что это есть том сочинений пресловутого Хвостова. «Расходятся ли у вас толстотомные творения сего великого лирика?» — спросил я. — «О, милостивый государь, — отвечал один из них с насмешливой улыбкой, — мы от них никогда в накладе не бываем, ибо имеем самого усерднейшего покупателя оных, и этот покупатель есть сам Хвостов!!!».
Своеобразие московских видов озада­чивало:
«Иногда идешь большою известною улицею и забываешь, что она московская, а думаешь, что находишься в каком-нибудь уездном городе. Часто в этих улицах встречаешь превосходные по красоте и огромности строения, а между ними такие, какие и в самом Чембаре почитались бы плохими и которые своею гнусностию умножают красоту здания, возле которого стоят. <…> Вообще, во всей Москве улицы узки. Самая широкая едва ли может равняться с чембарскою. Часто попадаются переулки такие гнусные, что и в самых концах Пензы невозможно таких найти».
Общий вид на Кремль и Москворецкий мост с юго-востока. Литография Л. Бишебуа. Начало XIX века Но:
«Хотя Москва сначала и не нравится, <…> чем более в ней живешь, тем более ее узнаешь, тем более ею пленяешься. Изо всех российских городов Москва есть истинный русский город, сохранивший свою национальную физиогномию, богатый историческими воспоминаниями, ознаменованный печатию священной древности, и за то нигде сердце русского не бьется так сильно, так радостно, как в Москве».
Заканчиваются московские заметки на самой высокой ноте: размышления по поводу памятника Минину и Пожарскому на Красной площади звучат вдохновенно, даже поэтически, по ним уже можно видеть призвание критика, о котором сам он позже сказал: «Моя сфера — огненные слова и живые образы». По духу, по накалу эмоций этот финальный аккорд напоминает будущие статьи «неистового Виссариона»:
«Когда я прохожу мимо <…> монумента, когда я рассматриваю его, друзья мои, что со мною тогда делается! Какие священные минуты доставляет мне это изваяние! Волосы дыбом подымаются на голове моей, кровь быстро стремится по жилам, священным трепетом исполняется все существо мое, и холод пробегает по телу. «Вот, — думаю я, — вот два вечно сонных исполина веков, обессмертившие имена свои пламенною любовию к милой родине. Они всем жертвовали ей: имением, жизнию, кровию. Когда отечество их находилось на краю пропасти, когда поляки овладели матушкой Москвой, когда вероломный король их брал города русские, — они одни решились спасти ее, одни вспомнили, что в их жилах текла кровь русская. В сии священные минуты забыли все выгоды честолюбия, все расчеты подлой корысти — и спасли погибающую отчизну. Может быть, время сокрушит эту бронзу, но священные имена их не исчезнут в океане вечности. Поэт сохранит оные в вдохновенных песнях своих, скульп­тор в произведениях волшебного резца своего. Имена их бессмертны, как дела их. Они всегда будут воспламенять любовь к родине в сердцах своих потомков. Завидный удел! Счастливая участь!».
Дальнейшее житье в Москве было для Виссариона Григорьевича столь же контрастным, как и первые впечатления о ней. Здесь причудливо сплелись литературные успехи и постоянная нужда, общение с близкими по духу людьми и неудовлетворенность масштабом своей деятельности. Таким неоднозначным был и опыт учебы в университете. В студенческие годы начал формироваться Белинский — критик, трибун, гуманист. Для университета это был период перемен. Как отмечал однокурсник Белинского П. И. Прозоров, «холерный год можно назвать переходною эпохою в жизни Московского университета. Начиная с высших властей до преподавателей, устаревшие для науки уступили свое место новым деятелям, с современными взглядами и новым направлением». К ним относились, в частности, историк М. П. Погодин и филолог Н. И. Надеждин.
Н. И. Надеждин. Гравюра. 1841 год. Иллюстрация из книги: Белинский в портретах, иллюстрациях, документах (М., 1951)В студенческом общежитии осенью 1830 года образовался первый в жизни Белинского литературный кружок — «Литературное общество 11 нумера». П. И. Прозоров писал: «Умственная деятельность, особенно в 11 номере, шла бойко: спор о классицизме и романтизме еще не прекратился тогда между литераторами. <…> Между младшими студентами самым ревностным поборником романтизма был Белинский, который отличался необыкновенной горячностью в спорах и, казалось, готов был вызвать на битву всех, кто противоречил его убеждениям. Увлекаясь пылкостью, он едко и беспощадно преследовал все пошлое и фальшивое, был жестоким гонителем всего, что отзывалось риторикою и литературным староверством».
Вдохновленный творческой атмосферой в студенческой среде, Белинский написал драму «Дмитрий Калинин» — романтичес­кую по форме и антикрепостническую по содержанию. Несколько вечеров «Общества» было посвящено чтению этого произведения самим автором. Драма имела успех у слушателей. Один из них, Н. А. Аргилландер, вспоминал: «Белинский читал все эти сцены с большим увлечением, и всем, по тому времени весьма резким, монологам мы страшно аплодировали, и многие из нас советовали даже, с окончанием этой пиесы, представить ее на рассмот­рение цензурного комитета, для того, чтоб можно было поставить ее на сцену нашего университетского театра».
Реакция цензурного комитета оказалась вполне предсказуемой: опрометчивому автору столь вольнодумного сочинения пригрозили исключением из университета и чуть ли не ссылкой в Сибирь. С тех пор на Белинского было обращено особое внимание начальства. В конце концов его все же исключили. Университетские порядки отличались тогда суровостью: «За одно слово, за один малейший поступок Голохвастов выключает из университета и казенных и своекоштных студентов; казенных же имеет право без всякого суда отдавать в солдаты за всякий сколько-нибудь предосудительный поступок, за который прежде посадили бы дни на три в карцер. Уже многие из казенных выключены; одного он принудил поступить в полк». С другой стороны, случившееся, возможно, уберегло Белинского от гораздо более тяжелых последствий — например, от повторения трагической судьбы поэта А. И. Полежаева, о чем сам будущий критик писал матери в 1833 году: «Исключение же из университета даже некоторым образом радует меня, ибо я теперь уверен, что не попаду без всякого суда в солдаты за какую-нибудь безделицу».
В то же время он познакомился с профессором Николаем Ивановичем Надеждиным, сотрудничество с которым стало одной из самых светлых страниц московской жизни Белинского. Ученый-филолог, литературный критик, издатель журнала «Телескоп» и газеты «Молва», Надеждин привлек его к работе в своих изданиях и на время командировок поручал ему редактировать «Телескоп». На какое-то время Белинский даже поселился в квартире Надеждина в так называемом ректорском доме, находившемся на территории университета и выходившем в Долгоруковский (ныне — Никитский) переулок. Оставшемуся без средств к существованию, без жилья и работы Белинскому Николай Иванович предоставил возможность зарабатывать переводами статей с французского и жить с недоступным тому дотоле комфортом. «Я перебрался к Надеждину и живу у него уже две недели. Жить мне очень недурно; у меня особенная комната. <…> Вот, видишь ли, и на моей улице настает праздник; терпел, терпел, да и вытерпел. Теперь Надеждин уехал ревизовать <…> Тульскую и Рязанскую губернии и поручил мне журнал и дом, где я теперь полный хозяин: держу расход, то есть выдаю кухарке деньги на стол и прочее, пользуюсь его библиотекою и живу припеваючи».
Бывший «ректорский дом» во дворе Московского университета. Фотография начала XX века. Иллюстрация из книги:  Белявский М. Т., Сорокин В. В. «Наш первый, наш московский, наш российский» (М., 1970)Этот адрес отличается от других московских адресов Белинского тем, что здесь он получил редкую счастливую передышку в своей многотрудной жизни, которая зачастую сопровождалась различными неустройствами: бытовыми неурядицами, постоянной нуждой и подорванным во многом по этой причине еще в молодости здоровьем. Москва тогда как бы повернулась к нему своей счастливой, праздничной стороной. В «Телескопе» и «Молве» было напечатано множество статей Белинского, в том числе знаменитые работы «Литературные мечтания» и «О русской повести и повестях г. Гоголя». Вот почему это место на московской земле является не рядовым, а знаковым в его биографии. Не случайно именно этот переулок в 1920 году назвали в честь В. Г. Белинского и, с моей точки зрения, зря переименовали в начале 1990-х годов: в результате с топонимической карты Москвы исчезло единственное упоминание о выдающемся критике, в то время как имеются Большая и Малая Никитская улицы, Никитские ворота, Никитский бульвар и Никитский переулок.

* * *

Вообще же за десять московских лет В. Г. Белинский сменил множество адресов. В мае 1834 года он сообщал в письме матери: «Живу я теперь на Тверской улице, почти против дому генерал-губернатора, в мезонине, который составляет собою третий этаж огромного дома Варьгина» и добавлял: «Я вне себя от восхищения, что нанял квартиру, где тишина и уеди­нение дают мне совершенную возможность заниматься науками». Здесь же он заметил: «В Москве нельзя занять учительского места, а куда-нибудь, не только в уезд, но даже и в губернский город, я ни за что в свете не поеду, скорей умру».
«Учительское место» упоминается не случайно. Незадолго до того Белинский предполагал отправиться служить учителем в Белоруссию и тяжело переживал грядущее расставание с городом, ставшим родным: «О, Москва, Москва! — жить и умереть в тебе, белокаменная, есть верх моих желаний. Признаться, брат, — расстаться с Москвою для меня все равно, что расстаться с раем. <…> Никогда не чувствовал я так живо неудобнос­ти моего положения. О! если бы я остался в милой, родимой Москве, тогда бы все пошло иначе!», — сокрушался он в письмах брату К. Г. Белинскому (1833). Однако с устройст­вом на службу сначала вышла проволочка, а после Белинский сам не пожелал никуда уезжать, заметив при этом: «Я не расстанусь с Москвою ни за все блага в мире».
К. А. Горбунов. В. Г. Белинский. Литография. 1843 год. Иллюстрация из книги: Альбом выставки, устроенной Обществом любителей российской словесности в память В. Г. Белинского (М., 1898)Но далеко не всегда обстоятельства жизни Белинского позволяли спокойно заниматься литературой и жить в достойных условиях. Периоды более или менее благополучные сменялись острой нуждой, и тогда на места обитания уже известного литератора было жалко смотреть. И. И. Лажечников вспоминал: «Приехав однажды в первых тридцатых годах из Твери в Москву, я хотел посетить Белинского и узнать его домашнее житье-бытье. Он квартировал в бельэтаже (слово это было подчеркнуто в его адресе), в каком-то переулке между Трубой и Петровкой. Красив же был его бельэтаж! Внизу жили и работали кузнецы. Пробраться к нему надо было по грязной лестнице, рядом с его каморкой была прачечная, из которой беспрестанно неслись к нему испарения мокрого белья и вонючего мыла. Каково было дышать этим воздухом, особенно ему, с слабой грудью! Каково было слышать за дверьми упоительную беседу прачек и под собой — стукотню от молотов русских цик­лопов, если не подземных, то подпольных! Не говорю о беднейшей обстановке его комнаты, не запертой (хотя я не застал хозяина дома), потому что в ней нечего было украсть.
Сердце мое облилось кровью. <…> Я спешил бежать от смраду испарений, обхвативших меня и пропитавших в несколько минут мое платье; скорей, скорей на чистый воздух, чтобы хоть несколько облегчить грудь от всего, что я видел, что я прочувствовал в этом убогом жилище литератора, заявившего России уже свое имя!».
Чтобы помочь Белинскому, Лажечников рекомендовал его на должность литературного секретаря к богатому аристократу, «страшному охотнику писать и печататься» — А. М. Полторацкому. «Обязанности секретаря состояли так же, как и соседок-прачек, в том, чтобы чистить, штопать и выглаживать черное литературное белье его превосходительства. Вскоре он (Белинский. — И. М.) водворен в аристократическом доме, пользуется не только чистым, даже ароматическим воздухом, имеет прислугу, которая летает по его мановению, имеет хороший стол, отличные вина, слушает музыку разных европейских знаменитостей (одна дочь его превосходительства — музыкантша), располагает огромной библиотекой, будто собственной, — одним словом, катается как сыр в масле».
Конец «идиллии» весьма характерен для «неистового Виссариона»:
«Но вскоре заходят тучи над этой блаженной жизнью. Оказывается, что за нее надо подчас жертвовать своими убеждениями, собственною рукой писать им приговоры, действовать против совести. И вот в одно прекрасное утро Белинский исчезает из дома, начиненного всеми житейскими благами, исчезает с своим добром, завязанным в носовой платок, и с сокровищем, которое он носит в груди своей. Его превосходительству оставлена записка с извинением нижеподписавшегося покорного слуги, что он не сроден к должности домашнего секретаря. Шаги его направлены к такой же убогой квартирке, в какой он жил прежде. Голова его высоко поднята, глаза его смело смотрят в небо; ни разу они, так же как и сердце, не обратились назад, к великолепным палатам, им оставленным. Он чувствует, что исполнил долг свой».
Этот старинный особняк находится в Большом Левшинском переулке, 6/2. В память о великом критике здесь установлена мемориальная доска — единственная в Моск­ве, посвященная Белинскому. Однако расположена она хотя и на фасаде здания, но в самом укромном углу и к тому же наглухо закрыта от взоров прохожих высоким пышным кус­том. Парадоксальность картины довершает установленный перед фасадом этого дома памятник Нансену, установленный в 2002 году. Конечно, Нансен — великий человек, но почему монумент знаменитому норвежцу появился именно здесь, в центре столицы, во дворе типично московской усадьбы, где он никогда не был? Между тем, в Москве ведь есть проезд Нансена — вот там вполне уместно и памятник ему поместить. А возле дома, отмеченного пребыванием Белинского, было бы логично установить памятник именно Виссариону Григорьевичу.

Для получения полной версии статьи обратитесь в редакцию